|
Она – одна из восьми белых в перегруженном классе из тридцати девяти человек. Ее фамилия – Фиш. Среди учеников есть еще один Фиш – то ли ее брат, то ли кузен. Мне уже доводилось слышать пересуды об этой семейке. Их называли не иначе как «болотными крысами». Белых детей в стенах школы делят на три категории: «болотные крысы», «деревенщины» и «торчки». Последняя свидетельствует о том, что тут не обходится без наркотиков, причем обычно это пагубное пристрастие достается от родителей. Я своими ушами слышала, как даже преподаватели упоминают эти группы, когда просматривают списки учеников во время педсовета. Те, кому повезло родиться в богатой семье или выказать бесспорные спортивные таланты, попадают в модную «подготовительную академию», расположенную в районе у озера, где стоят самые дорогие дома в городе. Особенно проблемные дети отправляются в какое то коррекционное заведение, о котором только робко перешептываются. Всех остальных забирают сюда.
На уроках «болотные крысы» и «деревенщины» сидят слева, занимая переднюю часть класса. Это своего рода негласный закон. Представители темнокожего сообщества оккупируют правую часть и большинство задних парт. Разномастная группа «нонконформистов» и «не таких, как все» – ребят с индейскими корнями, азиатов, панк рокеров, пары тройки ботаников – располагается на бесхозном пространстве по центру. Подумать только, они сами проводят сегрегацию! Интересно, а эти ребята вообще в курсе, что на дворе тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год? – Да, нафига нам это? – подает голос еще одна девчушка. Кажется, ее фамилия начинается на «г»… Точно, Гибсон! Она сидит в среднем ряду, не вполне вписываясь ни в одну группу: ни белая, ни черная… Похоже, полукровка. А может, потомок коренного американского населения? – Это называется «книга», мисс Гибсон, – замечаю я. Выходит куда язвительнее, чем хотелось бы, – профессионал такого допускать не вправе. Но что поделать, когда к четвертому уроку ты уже дошла до белого каления. – Внутри у нее странички. Их надо открыть и прочесть слова. Впрочем, я уже и сама не знаю, как этого добиться. На огромные девятые и десятые классы мне выдали всего один комплект «Скотного двора» из тридцати экземпляров. Книги выглядят довольно старыми – страницы пожелтели от времени, но корешки по прежнему прямые и жесткие, а значит, книги никто не открывал. Я отыскала их вчера в насквозь пропахшем плесенью шкафчике. Воняет от них ужасно. – Давайте узнаем, чему нас может научить эта история. Что она говорит о том времени, когда она была написана, и о нас – тех, кто сидит сегодня в этом классе. Гибсон подцепляет красным блестящим ногтем обложку и, пролистав несколько страниц, откидывает назад прядь волос: – А зачем нам это? Пульс у меня подскакивает. Ну что ж, зато кто то наконец открыл книгу и завел разговор… со мной, а не с соседом. Может, вся беда в том, что сегодня первый учебный день, и мало помалу мы раскачаемся. Сказать по правде, школа сама по себе не слишком вдохновляет. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет, провисающие книжные полки (похоже, их не меняли со времен Второй мировой), окна, небрежно замазанные черной краской. Тут впору держать преступников, а не детей. – Ну, во первых, для того чтобы я смогла узнать, что вы думаете. Одно из отличительных свойств литературы заключается в ее субъективности. Каждый из нас читает одну и ту же книгу по разному, потому что все мы смотрим на мир по своему, применяем прочитанное к разному житейскому опыту. Я замечаю, что ко мне поворачивается еще несколько голов – в основном это те ученики, что сидят по центру: ботаники, изгои и «не такие, как все». |
