А у нее ведь тут даже никто не учится! Ее дети – вот уж не удивили! – ходят в школу у озера.

Сильнее ее подчеркнутой снисходительности раздражает разве что ее пронзительный голос.

– Абсолютно не понятно, как эта гадкая идея вообще связана с учебной программой, одобренной окружными властями, которую, между прочим, за немаленькие деньги для нас разработал очень опытный специалист! – из за южного акцента тон кажется елейным, но суть слов от этого не меняется. – И вам, учителю без опыта,  который работает только первый год, стоило бы поблагодарить нас за готовую программу! И следовать ей до последней буквы!

Я вдруг вспоминаю, отчего тогда, в кафе, ее лицо показалось мне смутно знакомым. Она проехала мимо меня в мой первый день работы в школе, когда грузовик с трубами сшиб бампер на моей машине. Она тогда посмотрела прямо на меня, наши взгляды встретились, и в них читался шок и ужас от осознания, какой катастрофы сейчас чудом удалось избежать. Такие моменты не забываются. А потом она умчалась прочь, точно ничего и не видела. Почему? Потому что машина виновника принадлежала «Торговому дому Госсеттов». Тогда я не понимала, что это значит, зато теперь понимаю: это значит, что, даже если по чужой вине твоя машина едва не перевернулась, все будут делать вид, что ничего не видели, все будут молчать. Никто не осмелится сказать правду.

Я сижу в кабинете директора на офисном стуле, крепко вцепившись ногтями в сиденье. Мне хочется вскочить и крикнуть: «Ваша машина едва меня не переехала и чуть не сбила шестилетнего ребенка, но даже не остановилась! И вы тоже! А теперь вы вдруг озаботились делами школы и детьми! Да я не могу даже получить необходимых учебных материалов! Мне приходится самой готовить печенье и приносить его в школу, чтобы мои ученики не сидели голодные на уроках! А вы все машете передо мной своим дорогущим маникюром и огромным браслетом с бриллиантами. И уж конечно, вы лучше всех знаете, как надо жить!»

Я стискиваю зубы, чтобы только не сказать всего этого вслух. Но слова так и рвутся наружу. «Держись, держись, держись…»

«Стоп!»

Директор Певото и сам все понимает. Он смотрит на меня и едва заметно качает головой. Это не его вина. Он просто пытается сохранить рабочие места: свое и мое.

– Мисс Сильва действительно неопытна, – голосом нянечки, которая пытается успокоить раскапризничавшееся дитя, говорит он. – У нее нет глубокого понимания того, что, прежде чем браться за проект такого… масштаба, нужно собрать ряд разрешений… – он виновато смотрит на меня. Видно, что он на моей стороне, только не может этого показать. Это запрещено. – Но в ее оправдание могу сказать, что она упоминала о нем, когда разговаривала со мной. Я должен был поподробнее ее расспросить.

Я еще крепче хватаюсь за сиденье, но меня не оставляет чувство, что мой стул вот вот катапультирует. Я так больше не могу! Это невыносимо!

«Мадам, а вам то какое дело? Ваши то дети слишком хороши для этой школы!» – в своем воображении я уже стою посреди кабинета и выкрикиваю эти слова в приступе праведного гнева. У большинства  членов школьного совета дети учатся в других местах. Все они – бизнесмены, адвокаты, врачи, известные в городе люди. В совет они входят ради престижа и контроля. Им важно следить за такими вещами, как границы округа, запросы об увеличении налога на собственность, выпуск облигаций, перевод учеников в лучшую школу округа – ту, что стоит у озера, – словом, за всем тем, что может дорого им стоить, раз у большинства из них тут дома и бизнес.

– Мы всем нашим новым сотрудникам выдаем копию руководства, где содержатся все школьные правила и процедуры, – миссис Госсетт, не разрешившая мне называть ее по имени – видимо, она считает, что я этого не заслуживаю, – стряхивает с пятки блестящую туфельку из крокодиловой кожи, дает ей повисеть на пальцах пару мгновений, а потом возвращает ее на место.