Мне вспомнились квадратные стеклянные сосуды в стиле ар деко, которые я видела на кухне, и я представила, что самый большой из них доверху набит моим овсяным печеньем.

– Бисквиты к чаю, – уточняет Натан, мгновенно изменив картинку в моей голове.

Ну да, бисквиты такому дому больше подойдут. Он напоминает пожилую даму. Каждый дюйм здесь рассказывает о том, какой она была в юности: величественной, роскошной, экстравагантной – одним словом, любо дорого взглянуть. А теперь дама состарилась. Но фигура нисколько не испортилась, и по ней можно судить, до чего хороша она была в молодости.

Даже вообразить не могу, каково жить в таком доме! Натан, видимо, тоже. Он потирает затылок – как и всякий раз, когда думает об этом поместье, словно каждый кирпичик, брус, кронштейн и камень ложатся на него тяжким грузом.

– Понимаешь, я к этому всему равнодушен, – говорит он, пока мы идем к двойной винтовой лестнице, половинки которой, одинаковые, точно сестры близняшки, расходятся в разные стороны. – Никогда не чувствовал своей связи с ним, в отличие от Робин. Судья бы в гробу перевернулся, если б узнал, что в итоге оно досталось мне.

– Сомневаюсь. – Мне вспоминаются истории, которые я слышала о деде Натана. Он кажется мне человеком, которому в некотором смысле неуютно было занимать то положение, которым его наделили в городе, который старался смягчить неравенство, сложившиеся обстоятельства, даже повлиять на историю этого края и этого дома. Она не давала ему покоя, но он не мог воевать по крупному, поэтому компенсировал это мелочами: помогал сообществу, людям, оказавшимся в трудной ситуации, к примеру скупал книги на благотворительных аукционах и собрания энциклопедий у детишек, которые вынуждены были работать, чтобы заплатить за машину или колледж. А еще взял под свое крыло Ладжуну, когда она появилась тут вместе со своей бабушкой.

– А мне кажется, что он одобрил бы твои решения, Натан. Если честно, я думаю, что он и сам захотел бы признать историю Госвуда и этого города.

– Да ты настоящий крестоносец, Бенни Сильва! – он гладит меня по щеке и улыбается. – Ты напоминаешь мне Робин… Про судью не знаю, но сестре точно понравился бы проект «Подземка»… – он резко осекается, поджимает губы, сглатывает и чуть ли не с виноватым выражением лица отгоняет нахлынувшую волну чувств, уронив руку на потертые перила. – И ты бы ей понравилась.

У меня такое чувство, будто она – сестра, которую он так любил и которую так горько оплакивает, – сейчас рядом с нами. Мне всегда хотелось иметь сестру.

– Если бы я могла познакомиться с ней…

Он резко вдыхает и, нетвердо шагнув к следующему лестничному пролету, жестом предлагает мне пойти первой.

– Мама рассказывала, что если Робин задумывала что то, то всегда очень тщательно исследовала вопрос, писала конспекты, но никому их не показывала. Думаю, это все влияние этого дома и судьи с его бесчисленными папками и журналами. Тебе не попадались в библиотеке подобные документы? Заметки Робин или судьи?

– Только то, что я тебе уже показала. А последнее время вообще никаких находок не было, это совершенно точно, – отвечаю я. Натану удалось меня заинтриговать. Я бы все отдала, чтобы хоть разок поговорить с Робин.

Хотя одного раза мне вряд ли хватило бы.

Когда мы поднимаемся наверх, к Робин в комнату, я наконец вижу ее фотографию. Не детский снимок вроде тех поблекших студийных фотографий, что висят в гостиной, а взрослый. На элегантном письменном столе с тонкими ножками стоит деревянная рамка, украшенная веточками, а в нее вставлен портрет улыбающейся светловолосой девушки. У нее худое, узкое лицо. Глубокие, синевато зеленые бездонные глаза сразу привлекают внимание. Глаза у нее добрые. Точь в точь как у брата.