– Это дядина лодка, – поясняет Натан, заглянув мне через плечо. – Дяди по маминой линии. Она росла в небогатой семье, но, боже мой, уж кто кто, а ее отец и дяди знали толк в развлечениях! Они часто брали нас с собой ловить креветок – мы садились к ним в лодку, и они везли нас куда нибудь. Порой мы удили рыбу, если получалось. Иногда сходили на берег и оставались там на денек другой. Папа с братьями были знакомы почти со всеми в округе, а многие и вовсе приходились им родней.

– Ox и весело вам жилось, – говорю я и вновь представляю рыбацкую лодку, другую жизнь Натана, его связи на берегу.

– Не то слово. Но долго мама среди болот прожить не смогла. Порой у людей появляются комплексы из за происхождения и воспитания. Она вышла замуж за человека, который был старше на пятнадцать лет, к тому же несметно богат, и ей вечно казалось, что люди, как с ее стороны, так и со стороны мужа, осуждают этот шаг – считают ее авантюристкой и все такое. Она не знала, что с этим делать, и решила просто уехать подальше. И Ашвиль подарил ей живописные виды, другое самовосприятие, в общем, сама, наверное, понимаешь.

– Еще как! – Настолько хорошо, что и сказать нельзя. Покинув дом, я старательно вычеркнула прошлое из своей жизни – или хотя бы попыталась это сделать. Но Огастин научил меня тому, что прошлое вечно следует за тобой, куда бы ты ни направился. И главный вопрос – что ты станешь с ним делать: бежать или извлекать из него уроки.

– Знаешь, я думал, мне тут будет… тяжелее, – говорит Натан, но его напряженный голос свидетельствует об обратном. – Но я понятия не имею, что именно мы ищем. И сказать по правде, чем бы оно ни было, возможно, оно уже утрачено. После смерти Робин Уилл и Мэнфорд заявились сюда со своими женами и детьми и прибрали к рукам все, что только хотели.

Хотя Робин уже два года как умерла, обыскивать ее комнату все равно кажется непростительной наглостью. Ее личные вещи по прежнему здесь. Мы осторожно проверяем ящики, полки, шкаф, коробку в углу, старый кожаный чемодан. Такое чувство, будто тут уже кто то основательно порылся, а потом просто распихал вещи по ящикам и ушел.

Ничего существенного мы так и не находим. Чеки в кредит, лекарства, письма от друзей, заметки о путешествиях, чистые листы для записей, записная книжка с милым золотистым замочком спереди. Замочек не заперт и ключ по прежнему хранится между страниц, но когда Натан их пролистывает, внутри обнаруживается только список прочтенных книг, дополненный любимыми цитатами, рецензиями на каждую книгу, датами начала и окончания чтения. Порой Робин читала по несколько книг в неделю – причем всё: от классики и вестернов до нон фикшн и «Ридерз дайджеста» из коробок, стоящих внизу.

– Твоя сестра была настоящим библиофилом! – замечаю я, заглядывая Натану через плечо.

– Это у нее от судьи, – отвечает он.

А еще между страниц обнаруживается листок, на котором велся подсчет очков в ходе бильярдных партий – видимо, дед и внучка вели ожесточенное соревнование в последний год жизни судьи, недаром в библиотеке стоит старый бильярдный стол марки «Брансвик».

– У них было много общего, – добавляет Натан.

Он выдвигает ящик стола, чтобы убрать бумаги на место, и тут откуда то из его недр выкатывается бильярдный шар. Он со стуком падает на пол и с ускорением катится по нему. Мы с Натаном смотрим, как шар мечется по неровному паркету то в одну сторону, то в другую, а потом, поймав отблески солнца и гирлянды, висящей на стене, наконец закатывается под кровать.

Мои плечи невольно содрогаются. Натан пересекает комнату, поднимает край покрывала и заглядывает под кровать.