– Возьмите, – повторяет она, помахивая чеком и бросив смущенный взгляд через плечо.

Стоит мне принять ее дар, как она тут же отходит в сторону, уперев ладонь в худенькое бедро.

– Тут адрес и телефон моей тети Сардж. Когда в доме Дайси, моей двоюродной бабушки, что нибудь ломается, она все чинит. Это она умеет, – на меня Ладжуна не смотрит, а глядит на свои грязные кроссовки. – Она может залатать вам крышу.

Я потрясена:

– Обязательно ей позвоню. Спасибо! От души!

Ладжуна делает несколько шагов назад:

– Ей просто деньги нужны – вот и все.

– Я очень тебе благодарна. Честное слово!

– Ага, – обогнув грязную лужицу, она идет прочь, и только тогда я замечаю, что из ее заднего кармана выглядывает какой то маленький прямоугольник. Присмотревшись, я понимаю, что это не что иное, как один из пропавших экземпляров «Скотного двора».

Я все еще не свожу с книги глаз, когда Ладжуна останавливается и оборачивается. Она хочет что то сказать, но передумывает, мотнув головой. Делает еще пару шагов и снова глядит на меня. Безвольно опускает руки и наконец произносит:

– Если перейдете поле у вашего дома, окажетесь как раз у дома судьи, – она неопределенно кивает куда то в сторону, указывая направление. – Там полно книг. Все стены ими уставлены – от пола до потолка. Только теперь они никому не нужны.

Глава пятая

Ханни Госсетт. Огастин, Луизиана, 1875

Беда порой напоминает нить, которая, пока ее пряли, успела запутаться и перекрутиться. Непонятно, как такое случилось и как теперь все исправить, но уже никуда не деться. В былые времена хозяйка любила захаживать в прядильню и, если находила у кого нибудь такую вот запутавшуюся нитку, отделывала провинившуюся девочку – или женщину плеткой, веретеном или метелкой.

Этот старый сарай и пугал, и манил. Женщины приводили туда детишек, работали и пели вместе, опускали нитки в кипящие кастрюли, куда добавляли купорос, индиго и кору пекана, чтобы они прокрасились. Оттенки получались красивые – синие, алые, ореховые. Просто загляденье! Но все страшно боялись, что нить запутается – а то и вовсе порвется, боялись наказания, которое за этим последует. Даже теперь, когда станки и прялки стоят в сторонке под слоем пыли, где то под скамейками, вдали от чужих глаз, прячутся, точно сама беда, обрывки испорченных ниток и лоскутья бракованной ткани, и никто не знает о них, кроме нас и мышей.

Проходя мимо прядильни, я вспоминаю об этих тайниках и пытаюсь придумать, как же мне отправиться следом за мисси и разузнать ее тайны? А потом в голове проносится: «Слушай, Ханни, а ведь куда проще будет занять место кучера и самой повезти мисси, куда ей там нужно, чем идти за ней по пятам! Ты ведь уже одета как мальчишка! Кто тут что заподозрит?»

Я бегу в конюшню, по соседству с которой находится и каретник. Там я никого не встречу – это уж точно. Перси отправился на заработки – ему сейчас приходится чуть ли не каждый день подковывать чужих лошадей. Теперь, когда хозяйка не встает с инвалидного кресла, мисси Лавиния учится вдали от дома, а масса уехал в Техас, работы у кучера совсем нет.

В конюшне я жду, когда появится мальчишка прислужник. Наконец я вижу, как он бежит босиком по лужайке. Я даже не знаю его имени – последнее время прислуга здесь слишком уж часто меняется. Но он совсем еще кроха: рубаха доходит ему почти до колен. Она хлещет его по голым худеньким ногам, а он кричит на бегу, что мисси Лавиния требует подать к задним садовым воротам кэб, да поскорее.

– Слышал слышал! – рявкаю я в ответ, стараясь сделать голос погрубее. – Беги ка в дом и скажи ей, что все скоро будет готово!

Не успеваю я моргнуть – а мальчишки уже и след простыл, только столб пыли оседает там, где он стоял еще секунду назад.