Я опускаю голову пониже, чтобы спрятать лицо. Уже через пару мгновений будет понятно, сработает мой план или нет.

Мисси Лавиния совсем не дурочка. Но мы с ней давно не виделись, и это мне на руку.

– Ну и где мой фаэтон? – спрашивает Лавиния визгливым, точно как у матушки, голосом, хотя внешне на мать она совсем не похожа. С нашей последней встречи мисси располнела пуще прежнего. А еще сильно выросла – почти догнала меня. – Я же просила кэб,  чтобы управиться с ним самой! Чего ж ты мне коляску пригнал? Ух и не поздоровится тому посыльному… А Перси где? Почему он не взял все в свои руки?

Решаю, что правдивый ответ: «Перси приходится искать работу на стороне, иначе не прокормиться, потому что хозяйка ему не платит» лучше попридержать. И вместо этого говорю:

– Кэб сломался, и его пока не починили. В конюшне никого, вот я и решил запрячь коляску по быстрому и отвезти вас сам.

Эта новость настолько разжигает злость мисси, что она забирается в коляску самостоятельно, не дожидаясь моей помощи. Но это только к лучшему – не хватало еще, чтобы она меня узнала.

– Поедем не мимо дома, а вдоль дамбы, – требует она, поудобнее устроившись на сиденье. – Матушка еще спит. Не хочу ее тревожить громыханьем под окнами, – мисси старается говорить деловито и серьезно, как ее мама, но даже в свои шестнадцать, в длинном пышном платье, она все равно похожа на девочку, которая играет во взрослую.

– Да, мэм!

Я забираюсь на облучок, подгоняю старую кобылу и объезжаю старый пруд, берега которого уже просели и кое где обвалились. Большие колеса повозки подскакивают на булыжниках, выбившихся из земли, и на толстых стеблях плюща, расползшегося по земле. Как только мы выбираемся на дорогу, я подхлестываю кобылу, и та переходит на бег. Проворства она не утратила, хотя молодой ее уже не назовешь – седина давно припудрила ее шерсть вокруг глаз и вдоль носа. Прядки гривы взвиваются в воздух, отгоняя мух.

Мы проезжаем мили три вдоль фермерской дамбы, потом срезаем путь у маленькой белой церквушки, куда хозяйка заставляла нас ходить каждое воскресение, когда мы еще были рабами. Нас наряжали в одинаковые белые платья, повязывали нам синие ленточки на пояс, чтобы все соседи нами любовались. Мы сидели на балкончике и слушали проповедь, которую читал белый пастырь. После отмены рабства я там ни разу не была. Теперь у нас устраиваются свои собрания. Нынче темнокожие выбирают специальное место, чтобы проповедовать. Оно постоянно меняется – так куклуксклановцам и рыцарям «Белой Камелии» сложнее его найти, но сами мы всегда знаем, куда и когда идти.

– Останови здесь, – приказывает мисси, и я повинуюсь.

«Мы что, в церковь пойдем?» – проносится в голове, но задать этот вопрос вслух я не могу.

И тут из за церкви появляется рослая сивая лошадь с женским седлом, на котором восседает Джуно Джейн. Ее худенькие ноги в высоких черных чулках торчат из под короткого платья. Только сейчас, при свете, я замечаю, что чулки у нее все штопаные перештопаные, а туфли заношены почти до дыр. Голубое платье в цветочек чистое на вид, но ткань заметно натянута у швов. Видно, что она сильно выросла с тех пор, как ей его купили.

Лошадь у нее жилистая, высокая, с бугристой холкой – верный признак того, что она давно не покидала конюшни. Но девчонка с этим ее дьявольским – в матушку и все их племя – нравом и удивительными глазами, видно, умеет ладить с животными. Ее волосы длинной волной ниспадают до самого седла и сливаются с черной гривой скакуна, так что кажется, что эти двое – одно существо.

Джуно Джейн приближается к коляске, вскинув подбородок так высоко, что глаза превращаются в узкие щели.