Хватит с нас быть на побегушках у белых – пора бы заняться наконец своей жизнью!

– А побыстрее нельзя?! – кричит мне мисси. – Тащимся еле еле!

– Дорога больно ухабистая, мисси, – понизив голос до предела, отзываюсь я. – Когда доберемся до Ривер роуд, будет полегче. Там куда как ровнее. – Старушка Искорка – как и сам Госвуд Гроув – знавала лучшие времена. Ее ноги увязают в земле, размокшей после дождей, и ей трудно идти.

– Я сказала, быстрее! – визгливо командует мисси Лавиния.

– А кобылка то прихрамывает на переднее левое копыто, – решает прервать молчание Джуно Джейн, раз уж речь зашла о лошадях. – Не стоит слишком ее утруждать, если путь нас ждет неблизкий.

«Путь нас ждет неблизкий», – эхом проносится у меня в голове. Сколько же, интересно знать, продлится наше путешествие? Чем дольше, тем вероятней, что нас поймают.

Кожа под одолженной рубашкой начинает зудеть. И этот зуд – довольно зловещее предзнаменование. По мере того как мимо пролетают мили, поля, деревни, речушки, этот зуд все усиливается, просачивается под самую кожу и остается там. Добром это дело явно не кончится, а я чересчур глубоко в нем увязла, и мне теперь так просто не выпутаться.

Мы чуть ли не до самого Нового Орлеана успеваем добраться, когда мисси Лавиния наконец сообщает, что мы приехали. Первое, что я сразу же замечаю, – это запахи и звуки. Угольные печи и аромат костров. Натужное кряхтение, свист и влажное хлюпанье лодок, покачивающихся на реке. Ритмичное пыхтение хлопкоочистительных машин и сахарных заводов с их трубами. Дым стелется над землей плотной пеленой, точно второе небо. Кругом грязно, сажа черным слоем осела на кирпичных зданиях, деревянных домиках, людях, лошадях. Мулы и рабочие тащат на себе тюки хлопка, дрова, бочки с сахаром, мелассой и виски и загружают их на пароход, который скоро отчалит и пойдет вверх по реке, на север, туда, где живет народ, у которого есть деньги на это добро.

Старушка Искорка совсем расхромалась, и я рада, что нас ждет остановка, хотя это местечко мне и не нравится. Мы объезжаем людей, ящики, вагоны, груженные рабочими инструментами, – толкают мужчины, и белые, из городской бедноты, и темнокожие. Нарядной одежды ни у кого нет и в помине. Нет тут и ни одной дамы. Поэтому, когда мы появляемся на улице, к нам тут же приковывается всеобщее внимание. Белые мужчины прерывают работу и с любопытством косятся на нас, почесывая подбородки. Темнокожие – смотрят из под шляп, покачивая головой, пытаются поймать мой взгляд, будто хотят предупредить о чем то.

– Лучше дам своих на дорогу свези, – шепчет мне один из них, когда я спрыгиваю с облучка и веду Искорку между двух повозок, которые стоят до того близко друг к другу, что едва можно протиснуться. – Тут им не место.

– Не по моей воле мы тут, – вполголоса отвечаю я. – И скоро уедем.

– Уж не задерживайтесь, – отвечает мой собеседник и откатывает пустые бочки, освобождая нам путь. – Лучше бы вам засветло отсюда уехать, а не то быть беде.

– Хватит трепаться! – мисси Лавиния хватает кнут, оставшийся на облучке, и пытается хлестнуть им Искорку. – Оставь моего кучера в покое, эй ты! И дай проехать! У нас тут дела, между прочим.

Мужчина отходит в сторону.

– Эти черномазые страсть как любят языком трепать! Стоит им только сойтись, как начнут трещать, и за уши не оттащишь! – возмущается мисси. – Правду я говорю, а, кучер?

– Да, мэм, – отзываюсь я. – Именно так.

Впервые меня охватывает злорадство. Мне приятно водить ее за нос! Она ведь даже не понимает, с кем разговаривает. Лгать, конечно, грешно, но я, как это ни странно, своей ложью горжусь.