|
- Ты плюешь на все, я - тоже. Нам надо держаться друг друга, тогда мы завоюем его, - жестом охватывая мир. Любовь и корысть, союз, чреватый темными последствиями, а там, по ту сторону традиций и закона, - чувственный восторг, удесятеренный ежечасной опасностью для свободы и жизни. Вот какое предложение она ему делала. Лет пять назад это было пределом его желаний; стоило только руку протянуть - и сразу полное обладание. Прекрасная хищница - его собственность, его плоть и кровь, а жизнь - их добыча. Теперь было иначе; он в страхе чувствовал: "Либо я сдал, либо она опустилась. Вероятно, то и другое. Я уже старый осел: это называется стать мужчиной. У нее же, что еще хуже, приступ старости, - понятно, только приступ; но ведь она чуть не клянчит". Какая-то часть его существа отмечала разрушения в ней. Это случилось впервые, ему стало жутко. - Над вами, княгиня, просто сыграло шутку ваше прекрасное тело, - тем громче и внушительнее заговорил он. - Я из тех, кто способен воспользоваться вашей минутной слабостью. Пусть бы я был инкрустирован слоновой костью, все равно я весь ваш. - Затем, отодвигаясь еще дальше: - Но если вы на самом деле усомнились, усомнились в своем божественном назначении на лету потрошить живых мужчин, - тогда избави меня боже по преступному недомыслию способствовать вашей погибели. Поверьте, мы были на правильном пути, когда в свое время вы попросту бросили меня, незрелого юнца. - Ах, так! Вот о чем вы вспомнили! Но я как раз готова на все, чего вы тогда хотели. Более того: я готова выйти за тебя замуж, - сказала она звонко и, видя, как он, открыв рот, водит по губам языком, потребовала: - Поговори со мной хоть когда-нибудь по-человечески. Он долго смотрел на нее. Хищница хочет омещаниться! - Все это у тебя оттого, что ты перестала носить корсет. Сняв корсет, женщина твоего типа теряет стройность как тела, так и мышления. - Помнишь, как ты восхищался моими ногами, - они все те же. - И она распахнулась. - Но есть и другие доводы. - У нас кое-какие денежные расчеты. - У нас также ребенок. - И, увидев, что задела чувствительную струну: - Теперь у тебя есть профессия и ты обязан его содержать. А кто тебе может быть полезнее меня, при моих богатых знакомствах? Мои товарки затевают тяжбы еще чаще, чем их покровители, и платят, сколько с них сдерут... Ну, как же? - Это надо серьезно обдумать. - И он поднялся. - Случай солидно устроиться встречается не каждый день. Ты верным чутьем угадала момент, когда этим можно соблазнить меня. - Ну и отлично. - Она проводила его до передней и там, указывая на свой отяжелевший стан, заметила с горечью, но тем не менее со странной уверенностью: - Будь покоен, такой я не останусь. *** И он возвратился к своей практике. Он вникал за убогую плату, но во имя высшей пользы, в повседневную борьбу людей между собой. Борьбу родителей против детей, ставших для них угрозой, и молодежи против отслуживших стариков. Самоистязание обездоленных матерей, которые мучают своих младенцев, и самоистязание стареющих мужчин, которые предпочитают утопить в вине остаток сил; нищенские счеты, из-за которых распадаются целые семьи; жестокость родных, всем скопом обрушивающихся на одного из своих, иначе мыслящего, иначе живущего; потасовки между товарищами по несчастью - из-за грошей; жалкие, нелепые детоубийства соблазненных служанок и неумолимость ростовщиков, холодная и методичная, как закон, и безжалостное отношение слабых друг к другу; ему приходилось изучать все разновидности безумия, всю человеческую куплю-продажу, весь полный курс социальной зоологии. У него у самого дни проходили в кропотливой безвестной борьбе, а среди них выпадали отдельные значительные дни, когда торжествовала его логика: непреложная логика, вынуждающая у судьи желанный приговор. |
