|
Ударит такой бешеный юнкер кулаком по столу и только поднимет пыль. Его сиятельство знает, сколь двойственно это явление, и умеет пользоваться им. Почему же вы упрекаете меня, что и я принимаю это в расчет? - У вас, кажется, был друг? - прервала она. - В Мюнхене вы ведь были вдвоем? - Вы говорите, графиня, о том молодом чудаке? - О котором вы никогда не упоминаете. - Я уже сказал, что происхожу из низов. Я не горжусь старыми друзьями. Боясь покраснеть под его взглядом, она внезапно расхохоталась; теперь краска в ее лице была понятна. Он неодобрительно насупил брови, но старался не смотреть на нее. - Я его очень люблю, - начал он вдруг мягко, почти скорбно. - Когда-то он был моим двойником, моей совестью. Он прям духом, не так гибок, как я... - Он не рассчитывает? - перебила она. - И потому погибает, - сказал Мангольф грустно и сдержанно. - Пожалуй, именно большие люди не хотят признавать, что со светом надо считаться. Но что же из этого выходит? Они скатываются в полусвет. - То есть? - спросила она, и лицо ее так побледнело, что ресницы копьями ощетинились на нем. - Он каким-то образом впутался в темные дела, его имя связывают со скандалом в одном подозрительном берлинском агентстве. - Он здесь? - Она резко отвернулась, стенное зеркало отразило широко раскрытый темный глаз в светлом профиле и вытянутую худенькую руку, стиснутую пальчиками другой руки. - Что не мешает ему продолжать свои прежние авантюры, - тихо и бережно продолжал Мангольф. - Умничающие философы бывают склонны к совершенно неразумной чувственности, я упоминаю об этом как о странном противоречии. - Сплетни всегда увлекательны, - быстро сказала она и подошла к нему. - А как ваши дела с моей приятельницей, Беллой Кнак? Я выдам вам ее тайну: она вас любит. Но она очень благоразумна. Ее супругом может быть только будущий видный государственный деятель. Вы понимаете: тот, кто производит пушки, должен обладать также и властью объявлять войну. Обдумайте-ка это! - воскликнула она торжествующе, увидя, что теперь побледнел он. Он затрепетал от неожиданного разоблачения самой своей сокровенной мечты. Величайшим усилием воли он овладел своим лицом и придал голосу оттенок усталости. - Если бы вы догадывались о запретных грезах, - он смотрел на ее рот, чтобы избежать глаз, - которым я, безумец, предаюсь часами, потеряв уважение к себе... Ах, графиня, слово "честолюбие" и отдаленно не выражает дерзновенности моей заветной тайны. - И с нелицемерной робостью он поднял глаза на уровень ее глаз. Ее глаза были прищурены и блестели, быть может завлекали с высоты запрокинутого лица. - Очень уж вы горды, не мешало бы стать на колени, - отчеканила графиня. Колени его дрогнули, потом выпрямились, опять дрогнули - так же быстро, как противились и сдавались его мысли. "Ловушка? А не ревность ли? Но ведь она меня ненавидит. Однако она стремится к власти! Кто это почует лучше меня? Она боится меня, боится власти, которую я мог бы завоевать в союзе с Кнаком. Надо ее провести. Стану на колени, а там будь что будет!" Он упал на колени, он был у ее ног. В тот же миг она отскочила от зеркала и, показывая в него пальцем: - Ну, теперь смотрите на себя! - убежала, пританцовывая, как школьница. Ее смех звучал еще из третьей комнаты. Мангольф стоял на коленях перед самим собой, с личиной холодного восхищения, но трезвее, чем когда-либо. |
