|
Так юны линии плеч и бедер, так созданы для успеха, - и все же минутами она напоминала ему другую. Жалкая обстановка, где создавалась такого рода обманчивая красота, и проглядывавшая сквозь прекрасную маску горечь обиды, что наполняла сердце, превращали ее в женщину с той стороны. Тот же облик, та же судьба. Испуг пронизал его до глубины души - он понял, что боится не только за нее, но и за ту, кого любит. Алиса, Леа! Возлюбленная, сестра и шлюха, - он с содроганием понял, что все три сливаются для него в некое единство. Стремительно склонился он над рукой сестры - над рукой, что утратила уже все девическое и стала пышной плотью. - Я все объясню тебе, - повторила она задумчиво. А он очень бережно: - Я объясню за тебя. Он добился запрещения пьесы, чтобы ты не выступала в Берлине, во всяком случае не выступала с такой помпой. - Ты уже знаешь? - Да ведь я сам, в своем преступном легкомыслии, рассказал ему о твоих гастролях. И потом, вряд ли кто-нибудь, кроме него, способен добиваться запрещения пьесы из-за того, что ревнует актрису. - Ревнует? Ты, значит, ничего не понимаешь. Он стыдится меня. Он сам сказал... - Тебе в глаза? - Он сказал мне, что его положение достаточно шатко, новые неприятности окончательно погубят его. - Слабый, страдающий голосок, лихорадочно горящие глаза. Брат захохотал как безумный. - Знаю, знаю, но так или иначе, а ему придется примириться с этим. Пусть он сломит себе шею, но я хоть избавлю его от жестоких угрызений, которые неизбежны, если он доведет тебя до смерти, поджаривая на медленном огне. - Не говори, а действуй! - потребовала она, выпрямляясь. Он зашагал, пыхтя папиросой, между туалетными столами, пять шагов от окна к двери, пять шагов назад. Внезапно он остановился. - В ближайшем будущем я собираюсь увезти дочь его начальника. Мы бежим с ней, его же в качестве моего друга заподозрят в содействии - тогда он конченный человек, а ты будешь достойно отомщена. Она была огорошена. Потом нерешительно спросила: - Ты любишь графиню Ланна? - И не думаю! - воскликнул он знакомым сестре хвастливым тоном. - Теперь мне все ясно. В чем же ты хотел мне признаться? Тут он закрыл глаза, потом открыл их и беспомощно взглянул на сестру. - Сам не знаю. Как женщина она мне едва ли нравится и все же держит меня в плену. Она по-детски своенравна, и при этом у нее мужской ум, - как мне сладить с ней! Но едва я представлю себе, что могу навсегда потерять ее, никогда в жизни не подчинить себе и не сделать своей, как передо мной разверзается могила. Сестра коснулась рукой его плеча. - Не заходи далеко! Люди нашего склада никогда не могут поручиться, чем это кончится... - У нее был тон искушенного опытом человека. - Она тебя любит? - А разве я ее люблю? Для нее это, должно быть, так же неясно, как и для меня. - Оба вы дети! Ты никогда не увезешь ее. Ты слишком ее любишь, чтобы повредить ей. Это нам не свойственно, - сказала она ободряюще и просительно, потом с рыданием добавила: - Мы предпочитаем сами страдать. - Да, так оно и есть! Неужели и всегда так будет? Он будет тобой вертеть как ему вздумается? - Не делай ничего против Мангольфа! Имя это вырвалось у нее, как вопль отчаяния; брату оставалось лишь склонить голову. |
