Быстрицкий охотно помог Саше расставить стулья для участников съёмки. Вован, поддерживая имидж популярного блогера, такой ерундой не занимался. Он кружил по кабинету, разглядывая экспонаты.

«Ни фига себе! А это чё?» – то и дело доносилось до Вероники.

– Ваш коллега так любознателен, – вежливо похвалил Вована Быстрицкий. – Честно говоря, когда я смотрел его передачи, у меня складывалось мнение, что он очень сдержанный человек.

– Веди себя прилично! – прошипела Вероника Вовану, улучив минуту, когда Быстрицкий отвлёкся. – Ты – Неон, забыл? Что ты, как дикий? В музее никогда не был?

Вован глубоко задумался. Неуверенно сказал:

– Был. Кажется. Во втором классе… Вау! Смотри, какой кинжал! – он вытащил из ножен манекена, изображающего охотника, длинный кривой нож.

– Начало прошлого века, – охотно проконсультировал мгновенно оказавшийся рядом Быстрицкий. – Работа мастера Степана Пашина. Великолепная вещь! Только, прошу вас, аккуратнее, это всё-таки музейный экспонат.

Вован вздохнул и принялся неловко заталкивать нож обратно в ножны.

А к Веронике подошёл Саша. Негромко сказал:

– Вяльцева звонила не Рыжову. Только что ребята написали.

– А кому?

– Брату. Пробили – совершенно левый мужик, к нашему делу никаким боком.

– Зачем?

– Вот уж, чего не знаю, того не знаю. Умнику твоему доложил, пусть думает… Охренеть, сколько народу собирается! Хорошо, что у Быстрицкого кабинет – как футбольное поле.

Стулья поставили кругом в центре. Согласно указаниям Тимофея, сейчас они воспроизводили обстановку телешоу, с которого всё началось. И участники должны были собраться те же.

Быстрицкий, шаманка, учёная тётка, Вован. Даже заслуженного туриста сдёрнули с соревнований. Вероника сомневалась, что шаманка придёт, по телефону она ей ничего определенного не сказала. Но появились и шаманка, и Вяльцева – бледная, с кругами под глазами, – и Рыжов, отчаянно жующий мятную жвачку. И недоумевающий Савельич, и Татьяна Васильевна.

Быстрицкий, увидев Татьяну Васильевну и Савельича, просиял. Подошёл поздороваться. Они обнялись, тепло заулыбались. Наверное, не часто виделись.

Вероника, глядя на них, невольно вспомнила фотографию из турклуба, на которой все трое сидели за столом. Сейчас Быстрицкий поседел и сгорбился, Татьяна Васильевна располнела, Савельич сверкал лысиной и носил очки. Но улыбались они по-прежнему, несмотря на возраст и морщины. Только вот собрались не все.

«Неужели это ты? – думала Вероника, глядя на Быстрицкого. – Хладнокровно убил трёх человек и безмятежно улыбаешься? Нет, не может быть! Не верю. А кто же тогда? Вяльцева? – она перевела взгляд на медсестру, по-прежнему бледную и отрешенную. Войдя в кабинет Быстрицкого, женщина сразу прошла к окну и застыла там. Смотрела на цветущие на подоконнике фиалки в горшках, но, кажется, их не видела. Ни к кому не подходила и ни с кем не разговаривала. – А у неё-то какой мотив? Для чего ей было убивать лыковцев? Боялась, что вскроется какая-то врачебная ошибка? Но она не была врачом, всего лишь медсестрой… Однако почему-то ведь сделала вид, что не узнала меня! Явно напугалась и поспешила уйти… А Рыжов? – Вероника перевела взгляд на него. Рыжов сидел, нахохлившись, вцепившись в сиденье раскладного стула. Тоже явно нервничал. Но ведь не мог же он убить! Вероника вспомнила, с какой горечью Рыжов рассказывал о Гришке.