— Гордость! Гордость! — сказал герцог. — Когда Вальтер Скотт писал о «жгучей гордости, презрении к врагам», он словно думал о вас!

Княжна гордо вскинула голову.

— Можете смеяться над гордостью, ваша светлость, но не забывайте, что это единственное, что у меня осталось, и поэтому очень дорого мне.

Герцог улыбнулся:

— Я все понимаю. Но я уже говорил, что если вы хотите позаботиться о вашем отце, то гордость может только навредить ему. Здесь требуется любовь.

Он сам удивился своим словам, но они совершенно непроизвольно сорвались с его уст.

Княжна поднялась с кресла, и он понял, что она обиделась.

— Если вы хотите сказать, ваша светлость, что я не люблю моего отца и слишком эгоистична, чтобы суметь отбросить мои горькие чувства ради него, вы сильно ошибаетесь! Я готова сделать все… все, чтобы… восстановить его здоровье. Но я тщательно обдумаю то, что вы сказали, чтобы убедиться в правоте ваших соображений.

— Думаю, вы убедитесь, что я прав, как и всегда, — сказал герцог горделивым тоном.

Он думал, что она начнет спорить с ним, но она только сказала:

— Что ж, если ваша светлость сказали все, что хотели, то я вернусь к отцу.

— При одном условии, — ответил герцог.

Она выжидательно и неуверенно посмотрела на герцога.

— Во-первых, пообещайте мне, что завтра выйдете на палубу, — сказал он, — желательно около полудня, когда солнце уже пригревает, во-вторых, я надеюсь, что когда вы пообвыкнете здесь, то будете присоединяться к общей компании хотя бы за столом.

— Могла бы я подумать об этом? — ответила княжна и двинулась к двери каюты.

Герцог опередил ее. Держась за ручку двери, он сказал:

— Вы молоды. Постарайтесь помнить, что каждый день вашей жизни — это великий дар. Радуйтесь приятным минутам, а все остальное не берите в голову.

Княжна взглянула на него, но уйти не могла, пока он не открыл дверь. Герцог же спокойно продолжал:

— Повторяю, вы молоды и, кроме того, очень красивы.

Многие женщины в мире готовы были бы на любые страдания, чтобы обладать этими двумя ценностями.

Она не сводила с него изумленного взгляда, будто не верила, что правильно поняла его.

Княжна отвернулась к двери, дожидаясь, что он откроет ей.

Он пропустил княжну, и она с удивительной поспешностью исчезла в коридоре.

Герцог, улыбаясь, прошел в свою каюту. Его не покидало ощущение, что он выиграл трудную битву.

Когда он удобно устроился в кресле, чтобы еще раз обдумать беседу с княжной, дверь в каюту открылась и вошла Долли.

— Я думала, что ты возвратишься в салон, Бак, — сказала она с упреком, прежде чем герцог успел встать.

— Я уже собирался идти к вам через пару минут.

— Тебя так долго не было, — сказала она, — и я видела княжну, выходившую отсюда. Она была с тобой?

— Мы говорили с ней о здоровье ее отца.

— И только?

Ее вопрос вызвал в герцоге раздражение.

— Княжна перенесла столько невзгод за эти годы, — сказал он, — прошла через страдания, которые сломили бы многих женщин. Надеюсь, Долли, что ты будешь добра к ней, все наши русские гости очень нуждаются в доброте.

— Я буду к ней добра, как ты говоришь, если ты будешь Держать свои руки подальше от нее.

Слушая, как она это говорит, герцог впервые обратил внимание на грубоватую вульгарность в ее характере.

Чрезмерная ревность женщин всегда коробила герцога.

Хотя он привык к проявлению такого рода эмоций, поскольку, к сожалению, женщины обычно любили его больше, чем он их, но теперь его раздражало собственническое отношение Долли к нему.