Она была точно инопланетянка, попавшая в совершенно другой, неведомый мир, который в ее отсутствие пережил переход от одной системы моральных принципов и идеалов в другую.

Княжна на стадии этих преобразований оставалась сама собой, изысканной, прекрасной и чистой, как та греческая статуя, которую, надеялся герцог, князь Иван когда-нибудь отыщет для него в Греции.

Она тревожно вглядывалась ему в лицо, словно по его выражению хотела угадать ответ на свое предложение.

Герцог тоже не находил подходящих слов, поэтому поднялся с кресла и подошел к иллюминатору.

Море было еще голубым, хотя окоем уже подернулся туманом, солнце скрывалось, и вскоре должны были опуститься сумерки.

Герцога охватило странное чувство, словно он погрузился в какой-то мифический мир, не имевший ничего общего с его жизнью в последние шесть лет.

Услышанные только что слова княжны заставили его повернуться к Милице, потому что она ждала, затаив дыхание.

Он заговорил с ней в том же сдержанном, спокойном тоне.

— Должен вам сказать — начал он, — что в вашем предложении нет никакой необходимости, мне бы хотелось предоставить вам и вашему отцу все, что вам потребуется, без каких-либо обязательств с вашей стороны.

Милица сделала слабый жест впервые за все время, пока неподвижно и напряженно сидела в кресле, но не сказала ничего.

Герцог продолжил:

— Однако я понимаю и вашу гордость, и ваше чувство долга передо мной, поэтому, конечно, принимаю ваше предложение.

Ему показалось, что она тихо вздохнула, то ли с облегчением, то ли с отчаянием.

Она наконец-то поднялась с места.

— Вы… понимаете, — сказала она, — что я очень… несведуща в таких… вещах и… не знаю, что… делать.

Герцог почувствовал, с каким трудом она выговорила последнее слово. Она отвела от него взгляд и уже разглядывала книги на полках позади него.

Герцог понимал, что вряд ли она видит их, а скорее всего подавляет слезы, пытается внушить себе радость, что настояла на своем и удовлетворила свою гордость.

— Предлагаю вам, — сказал герцог, — предоставить все мне. Не стоит спешить, у нас впереди не только долгое путешествие, но и жизнь в Монте-Карло, где вашему отцу предстоит, несомненно, продолжительное лечение.

Милица склонила голову, и он продолжил:

— А пока я бы хотел, чтобы вы поужинали со мной. Как англичанин я не люблю ужинать один.

— Я… я… сделаю это.

Голос у нее был такой тихий, что он едва ее расслышал.

Словно исчерпав остаток последних сил, она сказала:

— Могу я… теперь… пожалуйста… пойти и посмотреть… проснулся ли папа?

— Да, конечно, — согласился герцог, — и если он чувствует себя достаточно хорошо, то, пожалуйста, пошлите Доукинса за мной, я должен поговорить с вашим отцом.

С этими словами он открыл дверь каюты.

Она прошла мимо, не взглянув на герцога, но он интуитивно улавливал, как сильно она воспринимала его близость и была напугана.

Он закрыл за ней дверь и сел за стол, уставившись перед собой невидящим взглядом.

Даже наедине с самим собой он все еще ощущал флюиды страха, которые оставила после себя Милица.

Не поворачивая головы, он видел краем глаза, как она сделала несколько шагов к носу яхты и затем заметила его.

Она стояла не шелохнувшись, и он знал, что она решает, не поспешить ли ей уйти, раз он не обратил на нее внимания.

Видимо, убедив себя, что он вправе потребовать разделить с ним компанию, она направилась к нему.

Он все еще не двигался с места, и лишь когда она встала рядом с ним, спокойно сказал:

— Доброе утро, Милица.