— Да, ты правильно подумал. Я не из камня, я тоже человек! Алкмен был мне как сын, и провести остаток жизни, даже не зная, кому отомстить за его смерть, — выше моих сил!

Странник лишь молча кивнул, подумав, что железный магистр оказался не таким уж и железным. Еще несколько мгновений он решал, стоит ли ему потакать слабости, которая может оказаться роковой для совсем не чужого ему человека. Так и не найдя никакого разумного выхода, Странник спросил себя, как бы сам поступил в такой ситуации? Ответ ему не понравился, и мысленно обозвав себя чувствительным слабаком, он произнес:

— Хорошо! Если, как ты говоришь, он погиб сегодня днем и тело еще не закопали, то можно попробовать.

В глазах Эртория вспыхнула искра благодарности за понимание, а Странник обвел взглядом комнату.

— Вот эта подойдет. — Он показал пальцем на мраморную скамью. — Мне надо, чтобы ты лег на нее и постарался отрешиться от всего земного.

Великий магистр проследил за рукой Странника и, выдохнув, словно переступил последнюю черту, направился к ложу. Вытянувшись на холодном камне, он посмотрел вверх прямо в ледяные глаза склонившегося над ним.

Две ладони легли ему на грудь, и Эрторий ощутил, словно они прошли сквозь ребра и напрямую сдавили сердце. Вмиг остановилось дыхание, пустые легкие резануло болью и отчаянное желание жить разорвало мозг. Эрторий рванулся, пытаясь освободиться, но его словно придавило тяжеленой плитой. Слабеющие пальцы впились в безжалостные руки убийцы, стараясь разжать мертвую хватку. Предсмертной судорогой изогнулось тело, и разинутый рот выдавил еле слышный хрип:

— Что ты делаешь?

Глядя в выпученные от ужаса глаза магистра, Странник произнес скорее для себя, потому что тот его уже не слышал:

— Неужели, мой друг Эрторий, ты хотел попасть живым в мир мертвых?

Тело магистра дернулось еще раз и обмякло — агония прекратилась. Странник убрал руки и, утерев катящийся по лбу пот, мысленно начал считать: «Раз, два, три…»

* * *

Сознание Великого магистра погасло, и смертельный ужас сменился полной пустотой. Из небытия наползла разливающаяся густая чернота, и безмятежный покой, как награда, понес мятежную душу навстречу мириадам таких же мерцающих призраков, но вдруг клубящаяся вокруг тьма заплясала сполохами багрового пламени и начала сереть, а затем в одно мгновение взорвалась вспышкой ослепительного солнечного света, ревом испуганных животных, криками ярости и стонами раненых. Сознание вернулось вместе с нависшей бескрайней синевой и безумной какофонией. Это было странное непередаваемое ощущение, словно он — крохотное насекомое, забравшееся в голову лежащего мертвеца и глазеющее оттуда сквозь пустые глазницы черепа.

Совсем рядом заскрипел песок под подошвами чьих-то сапог, и глаза покойника, как стекло, запорошило пылью. Откуда-то сверху донесся преисполненный самодовольства голос.

— Спускайся, моя любовь, твой господин пришел за тобой!

Ракурса мертвых глаз хватило, чтобы разглядеть лицо человека, убившего Алкмена. Тот стоял с глумливой усмешкой на губах и, вытирая мокрый от крови кинжал, смотрел куда-то вверх.

«Кто же ты такой? — Эрторий вгляделся в лицо незнакомца. — Больше всего похож на сардийца, но…»

Отвечая на все вопросы, прозвучали слова принцессы:

— Я лучше убью себя, чем буду твоей, Кадияр!

«Принц Кадияр! — Если бы мог, магистр хлопнул бы себя по лбу. — Как я упустил его из виду⁈ Каким надо было быть идиотом, чтобы подумать, будто этот бешеный парв проглотит обиду⁈»

Эрторий не успел зайтись в приступе самоуничижения, как вокруг началась невообразимая круговерть. Заметались какие-то всадники, парвы начали панически отступать, а человек, убивший Алкмена, упал рядом с разбитой головой, и его неподвижные глаза уставились прямо на магистра.