На самой Таш остался только гибкий и тонкий корсет, идеально облегавший тело начиная от горла и спускаясь до бедер. Работа лерсийских эльфов, откованная из какого‑то незнакомого материала, обладавшего одновременно и странной пластичностью, и удивительной способностью держать даже самые мощные удары. Сделано на заказ за полвека до рождения Тэйона и стоило, должно быть, дороже, чем родовой замок клана Алория. Такая защита, совершенно незаметная под одеждой и почти не стеснявшая движений, была непробиваема даже для пущенного в упор арбалетного болта. Когда предстоял бой, Таш надевала еще и выкованные в Лаэссэ верхние доспехи или хотя бы кольчугу, а голову защищала остроконечным шлемом, и тогда достать ее можно было только очень серьезно заколдованным оружием. В повседневной же жизни адмирал д'Алория не без сожаления вынуждена была ограничиваться одним лишь корсетом, который снимала только на ночь, да и то не всегда.

Тэйон, взглянув на перетянутую тускло поблескивающим черным металлом фигуру, сжал губы. На доспехах было несколько царапин, которые он видел впервые. Одна из едва обозначенных вмятин наводила на смутные подозрения об ударе копьем в спину. Последние три года явно не были спокойными даже по меркам госпожи адмирала. Заклинания, вплетенные в стены этих покоев, были направлены не только на защиту от любых возможных форм нападения. Помимо почти полной непроницаемости, личные комнаты Тэйона были едва ли не единственным местом, где он мог передвигаться без помощи кресла. Тонкие магические струны, опутывавшие все пространство, позволяли опереться на твердеющий под прикосновениями воздух и двигаться так естественно, что наблюдавший со стороны человек мог бы и не догадаться, что тело мага наполовину парализовано. Магистр Алория поднялся, мысленным приказом отсылая кресло в соседнюю комнату, подлетел к кровати, откинулся на подушки (А! Три лишних кинжала!) и, подперев голову рукой, стал наблюдать за сражавшейся с доспехами Таш.

Адмирал д'Алория не признавала личных слуг. У нее никогда не было ни дневального, ни горничной. Никому не было позволено помогать ей одеваться, никому не дозволялось видеть ее даже полуобнаженной.

Корсет ковали для нее так, чтобы его можно было надеть или снять без посторонней помощи. Спереди и чуть слева шла начинавшаяся от горла и спускавшаяся до самых бедер линия хитро сконструированных металлических застежек, которые в закрытом состоянии превращали ее корпус в затянутый в непробиваемый металл монолит. Несколько точных, ставших за долгие годы автоматическими движений, и корсет ослаб, а затем и раскрылся, позволяя Таш ужом вывернуться из уютного, как вторая кожа, панциря.

Теперь на ней оставалась лишь тонкая белоснежная рубашка. Женщина, все так же стоя лицом к стене, подхватила батистовую ткань и стянула ее через голову.

У нее было прекрасное тело истинной шарсу. Гладкая бронзовая кожа и мускулы, которые в свое время разрабатывали настоящие художники боевого искусства. Очень длинные и сильные ноги, смертоносные в бою, генетически предназначенные совершать мощные толчки и выбрасывать тело в прыжке. Умелые руки мечницы, налитые стальными мускулами плечи, быть может, чуть более широкие, чем у человека.

Черные, с рыжевато‑красными отблесками волосы были забраны вверх, открывая безупречную линию шеи. На затылке вились выбившиеся из прически короткие темно‑красные пряди. Мягкий, тонкий пушок, который спускался к основанию шеи, постепенно переходил в нежные рыжеватые перышки. Они разделялись на две полосы, разбегаясь к лопаткам. Сменялись более жесткими. угольно‑черными с красным отливом маховыми перьями.

Шрамы шли от плеч, наискосок, через всю спину до самых ягодиц. Широкие. Длинные. Рваные. Уродующие. Отвратительные шрамы, память о страшной боли и еще более страшном предательстве.

В районе лопаток они были особенно жуткими – там, где топор вгрызался в хрупкие кости, зарубцевавшиеся ткани теперь собрались в складки.