Сакти про себя перебирает сценарии, заученные во время подготовки, все стратегии, финты и тактические трюки, которые можно было бы применить на поле боя, чтобы обратить ситуацию в свою пользу.

Он перебирает варианты, и… сердце тяжело ухает вниз. Нет у него никаких вариантов.

Тут один из техников сообщает:

– А кто, демон побери, стоит на западных утесах?

Капитан Сакти мгновенно разворачивается и хмурится. Он наводит трубу на утесы и видит две фигуры, строго к северо-западу от них. Они стоят на самой вершине скалы. Он не может разглядеть, кто это, но у одного из тех людей рука как-то странно блестит – впечатление, будто она сделана из металла.

У него падает челюсть.

– Генерал Мулагеш?

Тот показывает ей, одно за другим, ощущения, понятия, линии развития событий, чувства, о которых она раньше и не подозревала, ведь эти аспекты существования скрыты от смертного разума.

Мир вокруг нее дрожит и беспрестанно меняется: вот она снова в Городе Клинков, а вот она опять стоит на холодной и мокрой вершине горы на берегу Солды, а вот мир еще раз смигивает, и она обнаруживает себя на дне массового захоронения, она стоит и смотрит, как через край переваливаются нескончаемым потоком кости, бесчисленные кости тех, кто погиб в бесконечных войнах.

Да, погибших во всех войнах, в которые когда-либо вступало человечество. Война, оказывается, это не когда одни побеждают других, и не сражения отдельных армий и народов, а единый чудовищный акт самоуничтожения, словно человечество взрезало себе живот, чтобы выпустить кишки на колени.

Меч говорит ей: «Ты – это они? Они – это ты?»

И показывает ей картинку: одинокий силуэт на вершине холма, под которым горит предместье.

Она знает, неким несловесным и мгновенным знанием, что та, кто стоит на вершине холма, не нанесла каждый удар в войне, за которой теперь наблюдает, но каким-то образом ответственна за это все: каждая битва этой войны – ее рук дело. Эта личность, сущность, ответственна за каждый крик боли и каждую каплю крови. А в руке у нее…

Меч. И не просто меч, а тот самый меч: в этом клинке – духи каждого меча и всякого, сколько ни есть, оружия, каждой пули и каждого арбалетного болта, каждой стрелы и каждого кинжала. Когда впервые человек поднял камень и обрушил его на своего сородича, меч уже был и ждал своего рождения, ибо он – не оружие, но дух оружия и всякой боли и жестокости, что не кончаются, ибо длятся вечно.

Меч спрашивает у нее: «Я принадлежу тебе?»

Пушки бьют по-прежнему. Панду лежит бледный и холодный, прямо как Сигню Харквальдссон, а до этого – Санхар и Банса.

Вореск, Моатар, Утуск, Тамбовохар, Сараштов, Шовейн, Джермир и Каузир.

Плача, она обращает разум к мечу и говорит:

– Да. Принадлежишь.

И сразу же появляется и вспыхивает клинок – он так долго ждал и теперь с жадностью принимает ее. И мир вокруг начинает меняться.

– Что ты делаешь?..

Но тут что-то… меняется.

Он что, сошел с ума? Или теперь у рукояти есть клинок? Бледный, слабо светящийся, как огонь свечи у самого фитилька?

И тут раздается взрыв, словно в берег ударил снаряд. Сигруд опрокидывается на спину, сломанная рука отзывается дикой болью. Над ним пролетает волна холодного воздуха. Он садится, моргая, и ищет глазами Мулагеш – наверняка она уже мертва.

Но нет, она не мертва. Сигруд смотрит, как она отрывает протез от руки и идет к самому краю скалы. И походка у нее интересная – она вышагивает, как человек, который решил вступить в бой, причем немедленно. Странный клинок посверкивает у нее в руке, заливая камни грязно-желтым светом.

Она идет, и тут Сигруд видит что-то за ней. Или над ней, словно она – это рисунок в книжке, а кто-то положил на него лист вощеной бумаги с наброском, и оба рисунка раздельны, но видимы одновременно.