– Этот человек не проснётся, пока я не уйду, – ответил он. – Я щажу его. Я слишком близко к нему, чтобы он мог выдержать мой вид уже ныне.

– Почему? – Рика вздрогнула.

А вот я его понял и даже пожалел на миг, что не могу ни на что повлиять, но Смерть лишь грустно улыбнулся и сделал вид, что не услышал. Вместо ответа тихо, мягко попросил:

– Посмотри на меня. Да-да, посмотри. Это напомнит мне о важном.

Рика чуть-чуть повернулась, тут же сердито потупилась, но через пару секунд взглянула опять – немного исподлобья, недоверчиво и с любопытством сразу. Чёрный шепнул одними губами «спасибо» и отвернулся первым. Никто из них больше ничего не сказал, так ехали ещё какое-то время. Снова начинал накрапывать дождь, шелестела влажная листва, а лошадки всё больше разгонялись. Верблюд же сопел, устав пытаться за ними поспеть.

– Ты не останешься с нами? – тихо спросила наконец Рика. – Раз ты…

– А ты этого хочешь? – Он лукаво приподнял бровь, улыбнулся. – Лестно.

Она тут же выпустила когти, фыркнув и этим выдав себя:

– Нужен ты мне! Я бы и сама смогла их защитить. И у звезды есть меч. Я просто…

В золоте взгляда плеснула чернота. Смерть промолчал: может, был задет, а может, вспомнил что-то, чего не знали другие. Но наконец он вновь улыбнулся и произнёс:

– Ты добрее, чем кажешься. Вон, жалеешь их… и, похоже, жалеешь меня. Я ценю это.

Она вспыхнула, но не заспорила. Только поджала губы, и тогда он немного склонился к ней – не говоря, просто присматриваясь. А потом вдруг начал негромко напевать.

Он пел ту же балладу о Ширкухе, Ширкухе Невинно Казнённом, о Великом герое, решившем, что ему уже ничего не исправить. Но звучала она не мягкой старческой колыбельной, а мелодичным горестным зовом. Возница не слышал; не слышали двое в тарантасе, но природа слышала каждый звук. Снова я вспомнил, почему Смерть и ему подобные свободно бродят по моей земле, почему ни разу я не посмел их прогнать. Он зачаровывал. К дороге – осторожно, чтобы не задеть путников, – стали наклоняться мои ветви. Мои звери – те, что не спят ночью, – стали выбираться из нор, сверкая янтарными и рубиновыми глазами. Мои воды зажурчали сильнее. И заволновались мои ветры.

Он заклинал. Рика слушала, а шрамы на её лице бледнели. Он заклинал её, а не меня, и поэтому тогда я тоже его не услышал. Я услышал сейчас и увидел, как медленно таяло тогда расстояние между их лицами. Два сияния – алое у её груди и золотое у его – ширились.

Но вдруг легенда испуганно отпрянула, сжала покрепче вожжи. Свет померк. Наваждение сгинуло. Она заговорила, и её голос звучал хрипло:

– В чём твоя мудрость? Ты сказал…

Он выпрямился. В его взгляде я не увидел ни сожаления, ни облегчения – ничего, что было бы на лице человека в столь колдовскую минуту. А потом он улыбнулся так, как всегда, – горьковато, не совсем по-настоящему, – и повторил то, что сказал при встрече:

– Пока она нам не нужна. Надеюсь на это. Доброй ночи, Рика. И… вновь спасибо.

Она протянула руку и, кажется, хотела его задержать, но он уже исчез. Ночь сомкнулась окончательно, закружилась, зашептала и быстро стала светлеть.

7. Мудрый граф

Мальчик проснулся, когда рядом уже никого не было, и сразу почувствовал головокружительный запах жарящейся рыбы. Он высунулся в окно. Тарантас стоял на месте, а возле него горел костёр, над которым хлопотала Кара. Рика кормила поодаль лошадей.

Дядюшка Рибл был бодр и, видимо, прекрасно выспался. Они быстро позавтракали и уже минут через сорок тронулись в путь.