Потери были немалые, особенно в пехоте. В штурмовых подразделениях они оказались меньшими. Как бы ни ругали солдаты свои бронированные нагрудники, но они не однажды спасали их жизнь. Бойцам всякий раз оставалось удивляться тому количеству отметин от пуль и осколков, которое приняло на себя железо.

Сказать, что части были потрепаны, значит озвучить лишь половину правды. Число убитых и раненых составляло едва ли не треть личного состава. Подразделения ждали переформирования, в котором солдатам выпадет возможность отдохнуть от артиллерийского грохота и наконец-то поспать на час-другой больше прежнего. Но в силу каких-то причин высокое начальство не торопилось отзывать в тыл уставшие части. Это означало одно. Командование было озабочено следующим этапом наступления, где им снова уготована главная роль.

С одной стороны, отцов-командиров понять можно. Выводить в тыл подразделение, которое уже набралось боевого опыта в городских условиях, нецелесообразно. Новому формированию придется набивать собственные шишки, что может замедлить продвижение, да и потери будут значительно выше. Но солдатам очень уж хотелось отдыха, пусть ненадолго, на день, на два, хотя бы на несколько часов.

– Это верно, такое не напишешь, – сказал Бурмистров, присаживаясь рядом с другом. – Лучше напиши о том, что скучаешь, любишь. Женщины хорошо понимают такие слова и очень их ценят.

– Я послушаюсь твоего совета, – с улыбкой проговорил Михаил. – А что ты будешь делать после войны, Прохор?

Майор Бурмистров слегка нахмурился. Вопрос был задан неправильно. Война – не тот случай, чтобы загадывать о далеком будущем. Дожить бы до завтрашнего утра, а там видно будет.

Плохая примета – грустить о людях, оставленных дома, и планировать далекую жизнь, которая, возможно, будет протекать без тебя. От таких людей солдаты старались держаться подальше и не спешили вступать с ними в разговор, чувствовали, что на своих плечах они несут смерть.

Нередко примета оправдывалась. Человек этот погибал в ближайшем же бою, а то и уже в глубоком тылу, от разрыва снаряда, прилетевшего невесть откуда.

Сам человек, говоривший такие слова, никогда не чувствовал смерть, дышавшую ему в затылок, зато другие различали ее отчетливо.

«Неужели и Михаил?» – Бурмистров посмотрел на друга так внимательно, как если бы хотел уловить в его глазах нечто такое, что свойственно человеку перед кончиной.

Ничего подобного он там не обнаружил и честно признался:

– Я не планирую так далеко. Уж если посчастливится уцелеть, то женюсь, детишек заведу. Вот и вся моя житейская правда.

Снова, как когда-то давно, когда они были совсем молодыми, когда рядом была Полина, объединяла их и одновременно разъединяла, оба почувствовали душевную близость, каковой каждому из них столь не хватало.

Неожиданно где-то этажом ниже прозвучал встревоженный женский голос:

– Где здесь майор Бурмистров? С ним все в порядке?

– Вы не тревожьтесь, товарищ старший лейтенант, с ним все хорошо, – услышал Прохор успокаивающий голос ординарца. – Сейчас он отдыхает.

– Я хочу его увидеть. Где он? – требовательно проговорила женщина.

– Товарищ старший лейтенант, он устал, был очень трудный бой.