Исповедоваться ему не хотелось. И Велесов мало походил на священника. Все, что происходило между ним и Верой, было их сугубо личным делом. Да многого тут и не расскажешь.

Он не любил ее так сильно, как она его. Однако это совсем не мешало ему держать эту девушку в поле своего зрения и отшивать всякого, кто к ней приближался до интимной дистанции. Вера ощущала его неослабевающую опеку, в чем однажды призналась.

Месяц назад за ней стал активно ухаживать начальник штаба дивизии полковник Наздратенко. Когда она в вежливой форме отклонила его домогательства, он пригрозил усложнить ее службу, и без того нелегкую. В чем это будет заключаться, понять было сложно, но в его власти было запихнуть ее на такой участок, из которого живым мало кто выходит.

Об этом вот инциденте Вера и сообщила Бурмистрову. Майор внимательно выслушал расстроенную девушку и пообещал ей поговорить с полковником.

Их встреча состоялась, когда полковник выходил из штаба. Прохор прекрасно представлял себе, с кем имеет дело. Без всяких расшаркиваний перед старшим по званию и пространных намеков, каковые могли возникнуть в подобном диалоге, Прохор попросил его оставить старшего лейтенанта военврача Колесникову в покое.

На вопрос, что будет, если полковник проигнорирует это требование, майор ответил прямо в злую ухмылку:

– Ты будешь убит. Не на дуэли. Если мне не удастся этого совершить, то за меня свое слово скажут мои друзья. Рапорт писать на меня не советую. Во-первых, тебе никто не поверит, а во‐вторых, мы находимся на войне. Или ты думаешь, что если в штабе сидишь, так тебя пуля не достанет?

Полковник что-то хотел ответить, но фразы застряли в горле, да так и не выбрались наружу. Бурмистров усмехнулся и потопал в блиндаж. Некоторое время он чувствовал, как в спину ему смотрит прохладная сталь пистолета, ждал удара раскаленного свинца где-то под левой лопаткой. Однако выстрел не прозвучал. Когда он обернулся, полковника уже не было.

– Так что же ты? Уверен, что это твоя женщина? Может, не следует ее отпускать? Знаешь, как у нас, у мужиков, бывает. Думаешь, что не стоит торопиться, появится другая, постройнее. А потом оказывается, что все лучшее уже случилось. Впереди никого и ничего нет, только пустота.

– Вот ты ведь уже нашел.

– Нашел, – после недолгой, но весомой паузы, произнес Велесов. – Это судьба. Тут уже ничего не перепишешь.

Ответить на это Бурмистров не успел.

В простывшую комнату ворвался ординарец и доложил:

– Товарищ майор, на позиции прибыл генерал-полковник Чуйков, приказал собрать командный состав дивизии.

– Где он сейчас? – спросил Бурмистров, поднимаясь. – Помещение подыскали?

– В подвале дома, недалеко отсюда. Я вас провожу, товарищ майор.

Майор Бурмистров вошел в небольшое подвальное помещение, где при свете лампы, горевшей от аккумулятора, за небольшим столом сидели несколько высоких чинов офицеров во главе с командующим армией.

Командир батальона доложился по форме и в ожидании смотрел на Чуйкова. Встречаться им приходилось. В Сталинграде Василий Иванович лично вручал ему орден Красного Знамени. Такой чести удостаивался не каждый. Для командарма это был всего лишь эпизод в череде бесконечных военных мероприятий. Для самого Бурмистрова – событие, которое он собирался хранить в памяти всю жизнь.

Тогда он стоял на расстоянии вытянутой руки от командующего и сумел рассмотреть его в деталях. У Чуйкова было сумрачное лицо с тяжелым взглядом смертельно усталого человека, черные густые брови, плотно сжатые губы. Только когда он вручал орден, его сухощавые щеки растянулись в скупой улыбке, прогоняя прежнюю суровость.

За прошедшее время командующий армией не постарел, а даже как-то наоборот, выглядел приободренным, моложавым.