– Вы что-то от меня скрываете! Я хочу его увидеть. Не уйду отсюда, пока не поговорю с ним!

– Петро, пропусти товарища старшего лейтенанта, – выкрикнул из глубины комнаты майор Бурмистров.

Через несколько секунд в помещение стремительно вошла молодая особа, военврач с погонами старшего лейтенанта. В глазах трудно скрываемая тревога, в уголках губ, плотно сжатых, две маленькие черточки, делавшие ее несколько старше, но совершенно не портившие аккуратного тонкого личика. Из-под сырой ушанки, рассекая лоб надвое, выбивалась неряшливо слипшаяся небольшая каштановая прядь.

Ее стремительный шаг замедлился на середине комнаты. Далее она шла неуверенно, виновато посматривая на Бурмистрова, поднявшегося ей навстречу. Не дойдя до него самую малость, девушка вдруг неожиданно разрыдалась. В слезах, столь обильно пролившихся, было все: недавний страх за близкого человека, облегчение, совершенно очевидная радость по поводу того, что все так благополучно разрешилось, и даже обида за свою невольную слабость.

– Ну и чего ты ревешь, дуреха, – заявил Бурмистров, переполненный чувствами. – Что это на тебя вдруг нашло?

– Прохор, мне сказали, что тебя убило осколком, – всхлипнув, произнесла женщина.

– Вера, вот сама представь, разве это возможно, чтобы меня убили? – сказал Прохор и бережно притянул к себе докторшу.

Она прижалась к его груди доверчивым ребенком. Он чувствовал тепло и нежность, исходившие от нее. Они делали его податливым, мягким, на короткое время заставляли позабыть о пережитом, которое, как ему казалось, он будет помнить до скончания века.

Девичьи слезы помалу иссякли. Взгляд дорогой гостьи стал ясным. Именно такое сияние исходит из глаз малолетних детей, еще ни разу не встречавшихся со злом.

Сказать, что он любил Веру, было бы неправдой. Но и равнодушия к ней Прохор не ощущал. Его отношение к этой девушке было ровное. В своей жизни он испытывал куда более сильные эмоциональные переживания. Случалось, что от одного взгляда на любимую женщину у него перехватывало дыхание. Он не принимал особого участия в судьбе Веры, но всегда совершенно искренне желал, чтобы у нее все заладилось.

Бурмистров знал, что эта дуреха продолжает любить его, несмотря на все прежние разговоры с ней. Как ей объяснить, что у них ничего не получится, что после расставания с любимой женщиной, пусть даже давнее, в душе у него осталась безжизненная потрескавшаяся каменная пустыня, где нет места для новых ростков? Как ни бросай в нее семена, все будет попусту, они пропадут, иссохнут. На пепелище цветы не растут. Ее любви, столь горячей и щедрой, на двоих не хватит.

Но и отталкивать от себя женщину, тянувшуюся к нему, как травинка к могучему дубу в смертельный ураган, было выше его сил. Подобное не прощается. Рано или поздно судьба за такое накажет.

Прохор продолжал прижимать к себе женщину, пусть не любимую, но всегда такую близкую. Он ловил себя на том, что от прикосновения к ней ему было радостно, приятно ощущать себя в роли утешителя. А еще было здорово чувствовать свое тело по-прежнему сильным и радоваться тому, что удалось уцелеть во всей этой чертовщине. Теперь он мог по-прежнему наслаждаться жаром женского тела.

Глаза Веры просияли. Лицо, какую-то минуту назад смятое страданием, разгладилось и просветлело.

– Невозможно, – искренне согласилась она и торопливо, с виноватыми нотками в голосе продолжала: – Когда я была в госпитале, мне сказали, что убили майора Прохора Бурмистрова, командира штурмового батальона. Потом кто-то говорил, что ты у нас среди раненых. Я искала тебя, но не нашла, а потом узнала, что твой батальон закрепился в этом здании. Вот и решила выяснить, что с тобой произошло.