Майор Бурмистров неодобрительно покачал головой и заявил:

– Сумасшедшая! Здесь такое творилось! Да и сейчас все непросто.

Прохор нисколько не преувеличивал. Стычки с разрозненными немецкими группировками, не пожелавшими сдаваться в плен, в нашем тылу не прекращались. С еще не до конца очищенной территории в полевой госпиталь продолжали поступать раненые, немало было убитых. Многие участки местности продолжали оставаться заминированными. Из центральных районов города немцы вели артобстрел позиций, занятых советскими войсками.

Расстояние в триста метров, которое в любой другой день можно было пройти всего-то за несколько минут, штурмовой батальон преодолел за сутки. Каждая пядь земли была устлана трупами как своих бойцов, так и солдат немецкой пехоты.

Одолеть такой отрезок сразу после окончания основных боестолкновений, рискуя на каждом шагу наступить на мину или быть застреленным затаившимся фрицем, мог только совершенно безрассудный боец или женщина, любящая по-настоящему.

– Ты же сказал, что тебя не убьют. Вот и я знала, что со мной ничего не случится.

Возможно, что где-то в другом месте эта девчонка выглядела бы нелепо: в шинели не по росту, в широкой юбке, топорщившейся по сторонам, в грубоватых сапогах. Но только не на передовых позициях, в ста метрах от расположения немцев.

– Ты бы хоть бушлат накинула. Не светила бы своими погонами. Снайперы здесь в первую очередь по офицерам стреляют, – проговорил Бурмистров.

– Торопилась очень, – честно призналась Вера. – Меня ведь всего лишь на полчаса отпустили. Очень много раненых у нас. Все, я ухожу! – Она решительно отстранилась от него. – Меня ждут в полевом госпитале. Ты живой, здоровый, для меня это главное, а теперь я должна идти.

Прохор снял с себя маскхалат, протянул его девушке и заявил:

– Даже не думай отказываться. Немцы могут в любую минуту пойти в контратаку. Груздев! – позвал Бурмистров бойца, раскурившего в углу самокрутку и старательно делавшего вид, что не вслушивается в разговор командира и гостьи.

Но даже по расправленной спине его было видно, что весь он превратился в одно большое ухо.

Боец повернулся.

– Слушаю, товарищ майор.

– Отведешь товарища военврача в госпиталь и немедленно вернешься!

– Пойдемте, товарищ старший лейтенант, – обратился боец к Вере, старательно застегивающей пуговицы на маскхалате. – Вы уж в следующий раз поосторожнее.

– Постараюсь.

– А вы меня не помните, товарищ старший лейтенант?

– Нет, – удивленно произнесла Вера.

– Четыре месяца назад на Магнушевском плацдарме меня вот сюда ранило. – Он показал на свое левое предплечье. – Вы пулю доставали. Теперь уже совсем не болит. Рука у вас легкая, – произнес он, спускаясь по лестнице. – Даже шрама не осталось.

– Я вас вспомнила, – проговорила военврач. – Скажете тоже, не осталось. У вас ведь воспаление пошло. Мы боялись, что руку ампутировать придется. Хорошо, что все обошлось.

Красноармеец что-то ответил на это, но слов уже было не разобрать, а потом голоса смолкли совсем.

Вера ушла. Она оставила после себя неловкое молчание, которое майор Бурмистров ощущал почти физически. Ему не хотелось прерывать его.

– Настоящая боевая подруга! Любит тебя эта женщина, – расколола хрипотца Велесова звенящую тишину. – Рисковать собой только для того, чтобы убедиться в том, что ты жив! На такое далеко не каждая способна.

– Я знаю, – хмуро произнес Бурмистров.