Этот человек, не отличавшийся особой физической силой, едва ли не круглосуточно стоял за операционным столом, резал, зашивал, проводил полостные операции. Оставалось только удивляться, где он находил силы, подпитывающие его истаявшее тело.

Через толстые круглые стекла очков хорошо просматривались его воспаленные покрасневшие глаза. Было видно, что он смертельно устал.

– Извините, что разбудил вас.

На тонких бесцветных губах застыла виноватая улыбка. Этот потомственный московский интеллигент, дед которого служил при царском дворе лейб-медиком, извинялся всегда, когда считал, что причиняет кому-то неудобства. Его совершенно не интересовало, в каком чине находится этот человек, он рядовой пехотинец или целый генерал.

– Что-то произошло, товарищ подполковник? – спросила Вера и слегка приподнялась.

Возможно, что она уже проспала четыре часа, отведенные ей для отдыха. Подполковник не посмел обременять кого-то просьбой, решил разбудить ее сам. Подобный поступок был вполне в его характере.

– Я просто хотел вам сказать, что вы можете поспать в блиндаже. Ваше присутствие на ближайшие восемь часов не потребуется. К нам прибыл новый хирург, он вас подменит. Чего вам здесь лежать? Вы, наверное, не высыпаетесь тут, среди криков и стонов.

Вера хотела сказать ему, что она не то что стонов, даже бомбежек иной раз не слышит. Но она глянула в заботливые глаза и поняла, что сказанное будет не к месту. Борянский воспринимал Веру как дочь, испытывал к ней настоящую родительскую нежность.

– Хорошо, товарищ подполковник. Если я пока не нужна, то пойду в блиндаж, – сказала Вера, поднялась, нащупала под койкой сапог и принялась неумело, как-то уж очень по-женски, натягивать его на правую ногу.

– Ну что вы все заладили, «товарищ подполковник» да «товарищ подполковник». Сколько раз я вам говорил, зовите меня Егор Ильич. Неужели трудно запомнить? – посетовал начальник полевого госпиталя. – Не забудьте, что через восемь часов вам нужно быть здесь.

Вера распахнула дверь, протестующе скрипнувшую, и вошла в полутемный блиндаж, чуть подсвеченный желтым пламенем самодельной коптилки. В помещении, рассчитанном на шесть человек, проживали всего четыре девушки: две связистки при штабе, операционная медсестра полевого госпиталя и она, военврач. Ей, офицеру, досталось место получше, подальше от двери.

Две девушки не спали, о чем-то негромко разговаривали у коптилки. Вера могла видеть их напряженные лица. А вот связистка Антонина лежала поверх солдатского одеяла, уткнувшись лицом в плотную низкую подушку.

Было ясно, что произошло нечто серьезное.

– Что случилось? – негромко спросила Вера.

– Утром Антонине сообщили, что Николая убили, – негромко произнесла медсестра, крупная девушка лет двадцати пяти. – Снарядом его накрыло… Когда обстрел был, он прыгнул в свежую воронку, от нее дымок клубился, не остыла еще. А через минуту второй снаряд прямо в эту воронку угодил. Ничего от него не осталось. Рука только. Узнали по имени, которое он на ней выколол. «Антонина». Говорят, что снаряд в одну воронку дважды не падает, а оно вон как получилось.

Об отношениях Антонины и Николая знал весь полк. Как это нередко бывает на войне, любовь их получилась скорой и очень крепкой. Такое на фронте случается нередко. Ты не знаешь, что может произойти завтра, за несколько часов стараешься так налюбиться, чтобы на месяц вперед хватило.

Чем не пара? Как на подбор! Оба видные, высокие.