Оказалась, что эта комната ранее принадлежала коменданту форта капитану Блауеру, вышедшему к красноармейцам с белым флагом. В пылу сражения они едва не взорвали его гранатой, о чем он даже не подозревал.

Прохор уснул сразу, едва склонил голову на подушку. Не было ни грез, ни снов, ни образов, напоминающих какие-либо видения. Он просто рухнул в какую-то вязкую душную черноту, из которой не существовало выхода, и затаился в ней, где-то на самом донышке, отделился от всего того, что творилось снаружи.

А там уже опять протекал серьезный бой с применением тяжелой артиллерии. Советские пушки так неистово лупили по стенам соседнего форта, что вибрации потревоженного пространства отголосками добиралась и до временного пристанища командира инженерно-саперного штурмового батальона. Однако артиллерийские залпы совершенно не мешали ему. Напротив, они напоминали громовые раскаты, столь привычные в мирной жизни.

Но даже сейчас, находясь в глубочайшем забытьи, Прохор чувствовал, что в этот раз было что-то не так. Именно неосознанная тревога не позволяла ему отключить последнюю каплю сознания и окончательно провалиться в вязкую глубину сна. В нем, как это нередко бывает на войне, обострились все органы чувств, а инстинкты выживания находились на самой высшей точке. Он буквально физически чувствовал кривизну потревоженного пространства, указывающую на присутствие другого человека.

Одна половина мозга продолжала удерживать его в глубоком сне, убеждала в том, что по военным меркам он находился в полной безопасности. Другая столь же активно заставляла майора открыть глаза, предупреждала о возможной беде.

Мозг комбата каким-то непостижимым образом пробился через плотную пелену сна и безошибочно определил место, где находился какой-то человек. Теперь Прохор в этом уже не сомневался. Наконец-то он окончательно пробудился и открыл глаза. Рука майора потянулась к автомату, всегда находившемуся по правую сторону от него.

При свете тускло горящей коптилки Бурмистров увидел Веру, склонившуюся над ним. Она пытливо, с каким-то живым интересом, столь присущим женщинам, всматривалась в его лицо.

– Как ты меня напугал! – заявила Вера и невольно отшатнулась, увидев перед собой ствол автомата, дохнувшего на нее жженым порохом недавнего боя.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Бурмистров, приподнялся и сел рядом с ней на шинель, служившую ему и матрасом, и одеялом. – Ты ведь сейчас должна быть в полевом госпитале.

– Меня отпустили ненадолго.

– А где сейчас полевой госпиталь?

– Рядом. Размещен в одном из домов. Так спокойнее. Ты не ранен? – обеспокоенно спросила женщина, заметив на его лице следы запекшейся крови.

В памяти майора всплыли детали недавней рукопашной, произошедшей на верхнем этаже крепости. Переживания, вроде бы уже забытые, запрятанные в самые потаенные закоулки памяти, вдруг немедленно воскресли. Стоило Вере упомянуть о крови, и память угодливо подкинула ему картину недавно прошедшего боя, да еще в таких сочных картинках, что Прохор едва удержался от желания передернуть плечами.

В ближнем бою не существует более эффективного средства для поражения врага, чем табельный пистолет. Незачем подпускать противника к себе вплотную, его можно уничтожить на расстоянии. Но в тот раз во время выстрела патрон вдруг перекосился в патроннике, и вместо ожидаемого выстрела случилась осечка. А на майора уже летел долговязый жилистый немец с кинжалом в правой руке, с перекошенным от ярости лицом и с громким криком.

Рукоятью пистолета Бурмистрову удалось выбить у него из ладони клинок. Но фриц удержался на ногах, навалился на комбата всем телом и впился крючковатыми сильными пальцами в горло.

Прохор ощутил себя хищным зверем. Он вцепился зубами прямо в кадык врага, осознавая, что другого выхода, чтобы победить, у него не существует.