|
Елены. Все французские печатные источники того времени обвиняли русское правительство, исполнителем воли которого явился граф Ростопчин. Следующие два собственноручные донесения графа Ростопчина к государю опровергают возводимые на него обвинения. 1) “Приказание князя Кутузова везти на Калужскую дорогу провиант было отдано 29 августа. Это доказывает, что он тогда уже хотел оставить Москву. Я в отчаянии, что он скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, зажег бы его и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать. Я отнял бы у французов и плод их похода, и пепел столицы. Я заставил бы их думать, что они лишились великих сокровищ, и тем доказал бы им, с каким народом они имеют дело”. 2) “До 30 августа князь Кутузов писал мне, что он будет сражаться. 1 сентября, когда я с ним виделся, он то же самое мне говорил, повторяя: и в улицах буду драться. Я оставил его в час пополудни. В 8 часов он прислал мне известное письмо, требуя полицейских офицеров для препровождения армии из города, оставляемого им, как он говорил, с крайним прискорбием. Если бы он мне сказал это за два дня прежде, то я зажег бы город, отправивши из него жителей”».
Эта так называемая официальная версия изложена с византийской изворотливостью. С одной стороны, граф Ростопчин оправдывается перед императором за то, что не зажег город сам. При этом о несостоявшемся поджоге московский градоначальник говорит как о героическом поступке, тем самым убеждая читателя, что непременно признался бы в этом славном деянии, если бы совершил его. Таким образом, читателя пытаются убедить в правдивости того, что граф Ростопчин не давал приказа поджечь город. С другой стороны, о намерениях французов говорится так, чтобы не осталось сомнений в том, что они хотели ограбить город и затем сжечь его. Широко известны и высказывания графа Льва Николаевича Толстого в романе «Война и мир». Многие признают мнение Толстого авторитетным, забывая о том, что он создавал художественное произведение. «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях-владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день». Строки из романа Толстого не вяжутся с тем фактом, что до войны с Россией французская армия покорила, а не сожгла половину Европы. Да и сжигать город умышленно французы никак не могли, поскольку зимовать собирались не на кучах золы, а в благоустроенных квартирах. Восторженное, необыкновенно лирическое описание пожара оставил Стендаль: «Мы вышли из города, освещенного самым великолепным в мире пожаром, образовавшим необъятную пирамиду, основание которой, как в молитвах верных, было на земле, а вершина на небесах. Луна показывалась на горизонте, полном пламени и дыму. Это было величественное зрелище… Впечатления похода в Россию испорчены мне тем, что я совершал его с людьми, способными опошлить и уменьшить Колизей и море Неаполитанского залива». Через несколько строк Стендаль добавил: «Этот Ростопчин или негодяй, или Римлянин. Любопытно было бы знать, как будут смотреть на его поступки». Французы обвиняли графа Ростопчина в том, что он выпустил острожников, которые и занимались поджогами. Федор Васильевич эти обвинения отвергал и в доказательство их надуманности писал о том, что всего в Москве находилось 620 острожников, включая поступивших из захваченных неприятелем областей, и все 620 человек были переведены в Нижний Новгород, где находились и тогда, когда уже Наполеон бежал из Москвы. |
