В подобных оправданиях присутствовало, конечно же, определенное лукавство, ведь выпущенные на свободу острожники переставали быть острожниками и выпадали из расчетов. По некоторым сведениям, таковых было около 150 человек. Они вышли на свободу в самые последние часы перед вступлением французов в Москву и дали клятвы перед иконами исполнить патриотический долг.

Один из главных организаторов поджогов был Гаврила Яковлевич Яковлев. Еще до вступления французов в древнюю столицу он совершал объезды со своими подручными: они помечали красной краской дома, которые надлежало сжечь.

Гаврила Яковлевич Яковлев был личностью весьма одиозной. Он служил сыщиком в московской полиции и одновременно был королем преступного мира. Его знали, его боялись, ему подчинялись. Выражаясь современным языком, он был специалистом по грязным делам. Иногда его даже приглашали в Санкт-Петербург для исполнения деликатных поручений. В 1817 году, находясь в Париже, граф Ростопчин передавал привет господину Яковлеву в письме, адресованном Адаму Фомичу Брокеру.

Служивший при московском главнокомандующем Александр Яковлевич Булгаков пересылал графу Ростопчину во Владимир новости. Среди его докладов был и рассказ о скандале, случившемся на кожевенном заводе, когда сыщик Яковлев хотел пометить красными метками сам завод и склады как подлежащие сожжению в случае оставления Москвы.

В 1995 году крупнейший специалист по российской мемуаристике Андрей Григорьевич Тартаковский опубликовал записку доверенного лица графа Ростопчина полицейского чиновника Петра Ивановича Вороненко: «2 сентября в 5 часов утра он [граф Ростопчин. – Л.М. Портной] поручил мне… в случае внезапного вступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною и исполняемо было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера».

Почему же версия официального историка отрицала причастность графа Ростопчина к пожару Москвы? Почему сам Федор Васильевич в первые же дни после возвращения в Москву обвинял в поджогах самих французов, а через 11 лет после событий издал отдельными брошюрами на русском и французском языках свое сочинение «Правда о пожаре Москвы», в котором открестился от собственного подвига? «Было бы несправедливо этому не верить; ибо я отказываюсь от прекраснейшей роли эпохи и сам разрушаю здание моей знаменитости», – написал граф Ростопчин, прибегнув к тем же средствам, что и автор официальной истории войны 1812 года генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский.

Я думаю, есть две главные причины того, что и Александр I, и граф Ростопчин, и другие лица, выражавшие официальную позицию государства, отрицали причастность московского генерал-губернатора к пожару Москвы.

Первая причина вполне меркантильная. Если бы признали, что московский генерал-губернатор, то есть официальный и полномочный представитель государственной власти, поджег Москву, то из этого факта вытекала бы обязанность государства возместить пострадавшим ущерб. Если мы обратимся к донесениям графа Ростопчина императору, то увидим, что даже в самые критические моменты, когда решалась судьба Москвы, граф исправно платил жителям за лошадей и транспорт, а не изымал безвозмездно на военные нужды. Хотя, конечно же, нельзя отрицать, что бывали случаи, когда у крестьян что-либо отнималось. Но такое позволяли себе в частном порядке боевые офицеры, солдаты и казаки. Их действия были незаконными.

Государству и без того предстояли огромные расходы, связанные с опустошением земель, где происходили военные действия. Вот какую оценку масштабам бедствия давал граф Ростопчин: «Как бы ни кончилась война, вам придется кормить до трех миллионов людей, у которых ничего нет и которые не поспели засеять свои озимые поля», – писал наш герой императору 8 сентября 1812 года.

Александр I не желал в полной мере перекладывать на государственную казну расходы по восстановлению древней столицы.