|
Как и Казот, он был известным роялистом; его тем труднее было спасти, что, как помнит читатель, он был 14 июля комендантом Дома Инвалидов и приказал стрелять в народ. Его сыновья находились в эмиграции на службе у врагов Франции: один из них принимал активное участие в осаде Лонгви, за что был награжден прусским королем. Господин де Сомбрей со смиренным видом, однако не теряя достоинства, предстал перед судом. Как и Казот, он высоко поднял голову с рассыпавшимися по плечам седыми кудрями; он также опирался на руку дочери. На сей раз Майяр не осмелился требовать освобождения пленника: сделав над собой усилие, он проговорил: - Виновен он или нет, я полагаю, что народу не стоит пачкать свои руки в крови этого старика. Мадмуазель де Сомбрей услыхала его благородную речь, которая легла на одну чашу весов жизни и смерти и спасла ее отца; она подхватила старика и увлекла его к двери, за которой его ждала жизнь, крича во всю мочь: - Спасен! Спасен! Однако окончательный приговор еще не был произнесен. Несколько убийц просунули головы в калитку, спрашивая, что делать со стариком. Трибунал молчал. - Делайте, что хотите! - молвил один из его членов. - Пускай девчонка выпьет за здоровье нации! - потребовали убийцы. Залитый кровью человек с засученными рукавами и кровожадным лицом подал мадмуазель Сомбрей стакан то ли с кровью, то ли с обыкновенным вином. Мадмуазель де Сомбрей крикнула: "Да здравствует нация!", пригубила напиток, и г-н де Сомбрей был спасен. Так прошли еще два часа. Наконец, Майяр, вызывавший живых голосом столь же безучастным, каким Минос вызывал мертвых, проговорил: - Гражданка Андре де Таверне, графиня де Шарни. При этом имени Жильбер почувствовал, что ноги его подкашиваются, а сердце вот-вот остановится. Решался вопрос о жизни, которая была ему дороже его собственной; сейчас Андре будет либо осуждена, либо помилована. - Граждане! - обратился Майяр к членам страшного трибунала. - Сейчас перед вами предстанет несчастная женщина, бывшая когда-то очень преданной Австриячке; однако та, неблагодарная, как всякая королева, отплатила ей за ее преданность черной неблагодарностью, и вот теперь она потеряла все: и состояние, и мужа. Сейчас вы увидите ее в трауре; кому она обязана этим трауром? Той, что заключена сейчас в Тампле! Граждане! Я прошу помиловать эту женщину. Члены трибунала закивали. Только один заметил: - Надо бы поглядеть!.. - Ну, смотрите! - предложил Майяр. Дверь отворилась, и в глубине коридора показалась одетая в черное дама с наброшенной на лицо вуалью; она шла одна, без всякой поддержки, спокойно и уверенно. Ее можно было принять за видение загробного мира, откуда, как сказал Гамлет, еще не вернулся ни один путник. При ее появлении дрогнули сами судьи. Она подошла к столу и подняла вуаль. Никогда еще судьи не видели женщины столь безупречной красоты; лицо ее словно было высечено из мрамора. Взгляды всех присутствовавших обратились к ней; Жильбер задыхался. Она поворотилась к Майяру и заговорила ласково, но твердо: - Гражданин! Вы - председатель? - Да, гражданка, - отвечал Майяр, удивившись тому, что вопросы задают ему. |
