|
Два завещания не раз вызывали у нас интерес: завещание Людовика XVI, стоявшего перед лицом республики, но видевшего перед собой только монархию, и завещание герцога Орлеанского, находившегося перед лицом монархии, но видевшего перед собой только республику. Мы приведем лишь одну фразу из завещания Людовика XVI, потому что она поможет нам ответить на вопрос о точке зрения. Как принято думать, каждый видит не только то, что существует в действительности, но и то, что открывается с определенной точки зрения. "В заключение, - писал Людовик XVI, - я заявляю перед лицом Господа Бога нашего, будучи готов пред Ним предстать, что не могу упрекнуть себя ни в одном из предъявленных мне обвинений". Людовику XVI потомство создало репутацию порядочного человека, которой он, возможно, обязан именно этой фразе; Людовик XVI нарушил все клятвы, пытался бежать за границу, опротестовав все принесенные ранее клятвы; Людовик XVI обсудил, аннотировал, одобрил планы Лафайета и Мирабо, призвавших врага в сердце Франции; Людовик XVI был готов предстать, как он сам говорит, пред лицом Господа, который должен был его судить, и, стало быть, веря в Бога, в Его справедливость, в Его вознаграждение за добрые и злые поступки; так каким же образом Людовик XVI мог сказать: "Я не могу упрекнуть себя ни в одном из предъявленных мне обвинений"? В самом построении этой фразы заключено объяснение. Людовик XVI не говорит: "Выдвинутые против меня обвинения ложны"; нет, он говорит: "Я.., не могу упрекнуть себя ни в одном из предъявленных мне обвинений"; а ведь это отнюдь не одно и то же. Людовик XVI, даже готовый взойти на эшафот, остается учеником герцога де ла Вогийона! Сказать: "Выдвинутые против меня обвинения ложны", значило бы отрицать эти преступления, а Людовик XVI не мог их отрицать; сказать: "Я не могу упрекнуть себя ни а одном из выдвинутых против меня обвинений" - это, строго говоря, означало: "Преступления эти существуют, однако я не могу себя в них упрекнуть". Почему же Людовик XVI не упрекал себя в них? Потому что он, как мы только что сказали, рассматривал их с точки зрения монархии; благодаря кругу, в котором они были воспитаны, благодаря освящению законности, этой непогрешимости божественного права, короли относятся к преступлениям, в особенности - к политическим преступлениям, совсем иначе, нежели другие люди, потому что смотрят на них с другой точки зрения. Таким образом, возмущение Людовика XI родным отцом не является преступлением: это борьба ради общественного блага. Таким образом, для Карла IX Варфоломеевская ночь - не преступление: это способ всеобщего спасения. Таким образом, в глазах Людовика XIV отмена Нантского эдикта - не преступление: это всего-навсего мера, принятая в интересах государства. Тот же Мальзерб, который сегодня защищает короля, раньше, будучи министром, хотел защитить протестантов. Он встретил в лице Людовика XVI ожесточенное сопротивление. - Нет, - ответил ему король, - нет, изгнание протестантов - государственный закон, закон Людовика Четырнадцатого; не будем нарушать прежние границы. - Государь! - возразил Мальзерб. - Закон никогда не теряет силы за давностью. - Да! - вскричал Людовик XVI, как человек, не видевший в отмене Нантского эдикта ущерба правосудию. - Но разве отмена Нантского эдикта - это не спасение государства? Таким образом, для Людовика XVI гонение на протестантов, вызванное набожной старухой и злобным иезуитом, эта жестокая мера, из-за которой кровь потоками хлынула на Севеннские равнины, из-за которой вспыхнули костры в Ниме, Альби, Безьере, было не преступлением, а, напротив, мерой в интересах государства! Есть еще нечто, требующее изучения с точки зрения короля: король, рожденный почти непременно от иноземной принцессы и, стало быть, связанный с ней кровными узами, является отчасти иностранцем по отношению к собственному народу; он им правит, и только, да и то - через кого он правит? Через своих министров. |
