Услышав это, я на всякий случай похвалил напиток, и травнице было приятно это услышать.

— Я-то что… — она смутилась, — Вот твоя матушка. Ты же знаешь, он не столько целитель была, сколько травница? Она меня многому научила…

— Расскажите мне о матери, — тут же попросил я.

* * *

Род матери был не особо богатый, это вообще скорее считалось племенем… Каменские были выделены императором за особые заслуги, в этом племени рождались очень сильные целители и, как ни странно, травники.

На самом деле фамилия моей матери была такая, что не сразу выговоришь — Кев-авт-нёл. Потому что так называлось их селение, на берегу ледяного моря. Как и говорил Захар, это было намного дальше Салехарда, на крайнем севере.

Анна Петровна точно не помнила, но переводилось «Кев-авт-нёл» вроде как «Каменный Мыс». Отсюда и фамилия была у матери — Каменская.

— Они там все Каменские, — усмехнулась эльфийка.

Как оказалось, там, где лето такое короткое, что едва поспеваешь сделать запасы, у травников развивается особое чувство. И они могли выискивать нужные им травы даже тогда, когда земля была покрыта метровыми снежными сугробами.

— Твоя матушка как-то говорила, что в её селении кто-то даже нашёл редчайший цветок «солнцецвет», чтобы спасти государя, тогда ещё императора Алексей Петровича… Нашёл посреди зимы, когда это невозможно — этот цветок скрывает свою ярь-силу. А я его и летом бы под ногами не нашла! — Анна Петровна засмеялась.

— Каменный Мыс, говорите? — задумчиво повторил я, а потом вдруг опомнился, — Анна Петровна, а вы можете понять, что это за руна?

И я показал ей бумагу с оранжевой руной, составленной из эльфийских и орочьих символов.

— Хм, интересно как, — Анна Петровна улыбнулась, — Матушка твоя любила пофантазировать.

— Тут вроде как «скользить» написано, нет? — спросил я.

— Ну, не то, чтобы… — задумчиво пробубнила травница.

— Да что она может понимать, эта толстушка! — ревниво бросила Велена, — Я в совершенстве владею древними диалектами!

— Вот эта северо-эльфийская руна означает «коньки», — пухлый палец Елены Петровны показал внешний символ.

— Тоже мне, коньки… Что за чушь!

— А вот это… ну, эти орочьи каракули я не зная, — травница развела руками.

— Ой, госпожа, ну прям-так и каракули!

Это возмутился Захар, который вошёл в комнату. Он уважительно поклонился травнице, а потом доложился мне, что костюм для вечернего приёма будет очень скоро готов.

Анна Петровна тут же заволновалась, решив напомнить мне, что вообще-то Борис Павлович Грецкий находится у барона в немилости, и лучше и вправду мне будет скрыться где-то подальше… И на далёком Каменном Мысе, если я хочу познакомиться с роднёй по материнской линии, укрытие будет вообще замечательным.

Пришлось серьёзным тоном уверить травницу, что бегать я не собираюсь, и вообще намерен очистить своё имя. Но всё это время я не сводил глаз с Захара, глаза у которого подозрительно блестели, пока тот глядел на оранжевую руну.

— Ты что-то знаешь об этом символе, Захар?

Тот сразу же смутился и даже побагровел, то есть, по-орочьи покраснел… А я начал неожиданно заводиться — не любил я, когда от меня что-то скрывают. Особенно когда это делает мой собственный слуга.

— Я же вижу, что тебе знакома эта руна! — процедил я сквозь зубы, — Неужели ты что-то скрываешь от меня? Ты знаешь о волшбе полукровок?

— Ваше сиятельство, да какая ж волшба, окститесь! — Захар скукожился, опасаясь моего гнева, — Просто я вспомнил песенку… и уместно ли при вас, барин? Да при Анне Петровне, порядочной женщине, пошлости такие говорить⁈

Травница рассмеялась, сказав, что пошлостей у неё самой припасено столько, что Бореньке — то есть, мне — можно сразу уши сворачивать, а у Захара его «увядшая кочерыжка новым кочаном прорастёт».