По сути, он мне не сказал ничего нового или интересного. Все мы и так живем, не зная что с нами будет в следующую минуту.

    -  А еще вам что-нибудь о моей жизни известно? Кто я, как жила раньше? - спросила я, надеясь хоть как-то проверить правильность его предсказания.

    -  Известно, - опять впадая в полудрему, затухающим голосом, ответил колдун. - О твоей прошлой жизни я знаю все, а вот будущее у тебя туманно. Знаю, что ты умеешь слышать чужие мысли и все время пытаешься узнать, о чем я думаю…

    -  С чего вы это взяли, что я умею?.. - дрогнувшим голосом, сказала я, но колдун уже спал.

    Я еще какое-то время сидела возле его постели, но так и не дождалась ответа. Дольше оставаться в конюшне было неприлично, Иван все не возвращался, к тому же, я беспокоилась о муже. Алеша, судя по всему, хотел сразиться с оборотнем, и я за него боялась. Он вообще склонен влезать в такие дела, до которых ему нет никакого дела и зря рисковать! А это мне не нравилось.

    Колдун загадал мне загадку, на которую я сама не знала ответ и запретил с кем-нибудь советоваться. Честно говоря, умирать я совсем не хотела, даже через шесть лет и три месяца, как и жить долгую и трудную жизнь.

    Вся эта ситуация напоминала волшебную сказку, когда стоит богатырь у камня на развилке дорог и читает надпись: налево пойдешь, казну потеряешь, направо пойдешь, коня потеряешь, прямо пойдешь, вообще без головы останешься.

    Я в глубокой задумчивости шла к дому и неожиданно наткнулась на Марью Ивановну. Она меня искала, передать просьбу Трегубова навестить его «на одре болезни». Мне в тот момент было не до нежного барина, но без повода отказаться навестить больного, было бы неучтиво, и я пошла за товаркой в покои хозяина.

    Василий Иванович утомленный долгим совещанием, лежал в постели и про себя ругал Алешу. Он уже забыл, чем ему обязан и теперь раздражался от боли в вытягиваемой грузом сломанной ноге. Увидев меня, помещик ласково улыбнулся и жестом отправил Марью Ивановну из комнаты. Мы остались вдвоем. Случись такое вчера, я бы, наверное, обрадовалась, но теперь мое отношение к Трегубову изменилось, и даже его интересная бледность больше не казалась такой уж интересной. К тому же мне сейчас было не до страданий любителя роз, мне нужно было выбирать жизненный путь.

    -  Простите, милейшая Алевтина Сергеевна, что оторвал вас от дел, и обеспокоил своей просьбой прийти к моему печальному одру, - сладким голосом сказал он, жадно разглядывая в вырезе платья мою грудь. - Мне так одиноко и так не хватает сочувствующей, родственной души! Не соблаговолите ли, драгоценная моя, поскучать несколько минут с бедным страдальцем!

    Я молча кивнула, не найдя, что ответить на такое длинное и замысловатое обращение.

    -  Если бы вы знали, как я нынче страдал от оскверненного варварами розария! - продолжил он, а сам подумал: -  Ее лекаришка хочет ловить волка, и если сегодня не будет ночевать дома, - радостно думал он, - я ее заболтаю, и она этой же ночью будет моей. Проклятая нога, как все не вовремя случилось! А баба - сахар, этакий розанчик, грех будет упустить! Но ничего, как-нибудь приспособлюсь, не впервой.

    Перемена в мыслях и желаниях «страдальца» меня удивила. Вчера он был не так прямолинеен, хотя мое декольте и тогда его возбуждало.

    Вслух же он говорил:

    -  Я знаю, как вы добры и чувствительны, и непременно пожалеете бедного Трегубова!

    -  Я и так вместе со всем, думая о вашей болезни, обливаюсь горючими слезами, любезнейший Василий Иванович! - ответила я.