Кузьма Платонович так волновался, что говорил не совсем складно и не в силах совладать с чувствами, беспрестанно вытирал полотенцем залитое потом лицо. Конечно, я могла попросить его отвернуться и одеться. Но мне самой было интересно знать, что испытывают мужчины, глядя на женскую наготу, и я продолжала стоять перед старичком, что называется, во всей своей красе.

    Кузьма Платонович совсем сомлел. Он уже не контролировал себя и не мог отвести от меня горящих мечтой глаз.

    -  И что затевает против меня Василий Иванович? - вернула я его к теме нашего разговора.

    -  Эх, Алевтина Сергеевна, если б вы только могли чувствовать! - не ответив на вопрос, сказал он со слезливой тоской в голосе. - Позвольте уйти лечить заслуженное увечье! А Васька что? Васька подлец, он конечно дурное замышляет, но вашего мужа пуще огня боится.

    Сказав, все что хотел, вернее, все, что смог, Кузьма Платонович пошатываясь, побрел к выходу. Он ушел, а мне стало его жалко, похоже, он влюбился в меня как мальчишка, но как старик, понимал всю глупость и безнадежность этой любви.

    Когда я привела себя в порядок, оделась и вышла, все в доме уже встали и толклись в общих комнатах. Слуги, как водится, были в курсе всего, что происходит в доме и разболтали, что ночное «любовное» приключение Василия Ивановича ничем не кончилось. Подробностей никто не знал, но само поведение Трегубова (он прятался в своих комнатах и никого не хотел видеть) говорило само за себя. На меня обитатели большого дома начинали смотреть с каким-то боязливым почтением.

    Однако отнюдь не я оказалась этим утром героиней дня, а ночной сторож Парамон. Вдобавок к недавнему оборотню, смутившему общие мысли и чувства, сторож прошедшей ночью увидел настоящую ведьму. Происшествие так заинтересовало и обитателей Завидово, и гостей, остававшихся в доме, по причине мифической облавы на оборотня, что грязного мужика допустили в барские покои, напоили водкой и заставили несколько раз кряду рассказывать ночное видение.

    Я попала на шапочный разбор, когда осоловевший от водки и общего внимания Парамон третий раз описывал ночное происшествие:

    -  Иду я, значит, как положено, и чтоб у меня ни-ни! Мы по ночам баловства не уважаем, - живописал он, застывшим в задумчивом внимании слушателям, - если что, сразу под микитки и аля-улю!

    -  А она-то, чего? - подсказал кто-то из самых нетерпеливых. - Как есть вся голая и на метле?

    Парамон от вмешательства в рассказ сбился, покосился на пустой стакан в своей руке и вежливо кашлянул в кулак.

    -  Так я и говорю, - не дождавшись, когда кто-нибудь догадается плеснуть ему зелья, с тяжелым вздохом, продолжил он. - Наше дело такое, если кто балует, то шалишь!

    -  Ты про ведьму давай, - пискнула смазливая лицом, чернявая горничная, видимо одна из крестьянских подружек Трегубова.

    Парамон небрежно глянул на нее, опять сосредоточился на стакане и уперся глазами в пол.

    -  Да налейте же ему, - вмешался в разговор один из мелкопоместных соседей, - иначе из него и слова не выдавишь.

    Буфетчик, что-то недовольно ворча себе под нос, плеснул сторожу половину стакана.

    Парамон свободной рукой перекрестил питие, опрокинул его в рот, перекрестил и рот, поцеловал донышко граненого стакана и продолжил:

    -  Только, значит, луна восстала, а тут и она…

    -  Голая?! - перебил мой вчерашний знакомый Емеля.