Вечером, при полном параде, Гольдмах отправился в клуб.

Неведомский действительно поджидал его в оливковом «вольво».

— Хорошо сидит! — оценил он новый наряд Михаила и тут же приступил к делу. — Вот ваш членский билет, — протянул судья документ в черной корочке. — Это стоило мне двести баксов. Запомните или запишите.

— Это все на самом деле необходимо? — позволил себе еще раз усомниться Гольдмах.

— Более чем. — Неведомский заметно волновался. — Я вас прошу, Михаил Наумович, быть немногословным. Говорить в основном буду я. Одна нижайшая просьба. Не называйте Евгения Петровича по имени-отчеству. Пользуйтесь местоимениями. И еще, это самое главное!

Судья открыл «бардачок» и достал оттуда небольшую деревянную шкатулку, довольно простенькую. В таких бережливые хозяйки хранят нитки или лоскутки.

— Возьмите.

— Зачем? — растерялся Миша.

— Предъявите в самый критический момент.

— Но куда я ее дену?

— Боже, какие проблемы! — возопил Ян Казимирович. — Суньте куда-нибудь!

Они вошли в клуб без двух минут десять. Их ждали на втором этаже, в роскошном кабинете, напомнившем Гольдмаху его альпийский приют.

В креслах развалились двое. Один круглолицый, розовощекий, уже в возрасте, другой — помоложе, худощавый, со щербатым ртом.

— Жигулин, — представился розовощекий.

Второй представляться не стал, но человек посвященный сразу бы догадался, что на равных с Жигулиным в этом кабинете может сидеть только Окунь.

Гостям было разрешено присесть, и Неведомский начал:

— Михаил Наумович на днях вернулся из-за границы и привез мне письмо. — Он вынул из кармана конверт и передал его Жигулину.

Тот бегло ознакомился с содержанием и, передав письмо Окуню, спросил:

— Где гарантия, что это Его подчерк?

— Я провел экспертизу, — заверил Ян Казимирович. — Сомнений быть не может.

— Он звонил тебе? — поинтересовался у судьи Окунь.

— Три дня назад.

— Откуда был звонок?

— Из Инсбрука.

— Это где? — докапывался до истины щербаторотый.

— Австрия. — На этот раз меланхоличные губы Неведомского не скривила усмешка.

— А вы где с Ним виделись? — обратился к Гольдмаху Жигулин, кивнув на конверт.

— Он просил об этом молчать.

— Понятно, — заключил розовощекий.

— В последний раз Он звонил из Праги, — напомнил Ян Казимирович. — А наш друг, — кивнул он на Михаила, — совершал поездку по Швейцарии, Австрии и Лихтенштейну.

«Уже навел справки, падло!»

— Вращается, значит, в Центральной Европе, — выказал недюжинные познания в географии Жигулин.

— Чего Он боится?! — сорвался вдруг Окунь, грохнув кулаком по подлокотнику кресла. — Почему играет с нами в кошки-мышки?

— Не доверяет, — развел руками розовощекий.

— А может, все это розыгрыш? — хитро прищурился щербатый. — Может, мальчик гонит пургу?

Было ясно, что оба, и Жигулин, и Окунь, не очень обрадовались письму старика. Более того, их злобные взгляды говорили о том, что они в любую минуту готовы растерзать в клочья не только новенький смокинг самозванца, но и самого Михаила Наумовича.

— Мальчик не гонит пургу, — пришел на выручку Неведовский.