Месяц назад, когда полным ходом шло оформление гастрольных виз, Гольдмаха вызвали в одну серьезную инстанцию, бдительно следящую за нравственным обликом советских граждан. Там ему недвусмысленно дали понять, чем он рискует. Назвали вещи своими именами. Ознакомили с соответствующей статьей Уголовного кодекса. Исаак был смущен до крайности. Подобного унижения ему никогда не приходилось испытывать.

«Поймите, мы желаем вам только добра, — заверяли его, — в противном случае придется отменить ваши гастроли, а ваш друг отправится в места лишения свободы. Вы же умный человек. К тому же талантливый. А с кем связались? С бандитом с большой дороги. Это может вам испортить карьеру артиста. Не говоря уже о том, что такое поведение не соответствует званию комсомольца!»

Он поклялся, что преступную связь прекратит. И ему пожали руку.

— Если нас увидят вместе — всему конец! Плакали мои гастроли!

— Это тебя, конечно, волнует больше всего! — обиделся Жора. — А мои страдания не в счет?!

— Поверь мне, я тоже страдаю, — прошептал Исаак, поглаживая руку Блондина. — Потерпи немного. Я вернусь с гастролей, и мы уедем на Черное море. В Абхазии есть маленький домик на берегу, даже не домик — сарай. Мы проведем там две недели, и никто не будет знать. А сейчас не надо, Георгий. Умоляю тебя!

Жора молчал. Он давно не понимал, что с ним происходит. У него было много женщин и мужчин, но ничего подобного он еще не испытывал. Это была не просто любовь с первого взгляда, а какая-то бешеная страсть. Кто ему мог помешать?

— Мне плохо без тебя, — сказал он. — Эти скоты ни черта не понимают! Может, я исправляюсь через это? Может, я слово дам и завяжу?! Не веришь?

— Верю.

— Это не так просто, Ицик. Я не встречал таких людей! Покажи мне такого человека! Не в кино, не в книге, в жизни покажи!

— Я таких не знаю.

— То-то и оно! А я смогу! Только пусть нам не мешают!

Им в этот вечер помешали. Какой-то подвыпивший субъект привязался к пианисту, ненавязчиво игравшему джазовые вариации:

— Ты что тут нам пропагандируешь, сукин сын?! Жидовскую музыку?

— Это джаз, — пожав плечами, пробормотал он.

— Джаз? Стиляга хренов! Жидовская музыка, товарищи, — обратился субъект к посетителям ресторана. — А этот молодчик — агент израильской разведки!

— Вы ошибаетесь! — крикнул ему Исаак, срываясь с места.

— О! Еще один! — обрадовался субъект. — У них тут целая подпольная ячейка!

— Вы ошибаетесь! — настаивал на своем скрипач. — Джаз — это музыка угнетенных американских негров! — Разгорался модный в те годы диспут. — А вот вам музыка многострадального еврейского народа!

Он отбросил в сторону футляр, взял в руки скрипку и страстно ударил смычком по струнам. Это был зажигательный фрейлехс, который раньше играли на свадьбах.

Среди посетителей ресторана тут же пронеслось: «Гольдмах! Гольдмах! Сам Гольдмах!»

А подвыпивший субъект не мог разделить общий восторг, потому что был приглашен в туалет на пару слов. Там Жора ему с пристрастием объяснил, чем одно отличается от другого, разбив в кровь физиономию невежды. Так завершился диспут.

— Бежим!. — шепнул он Исааку, которому рукоплескала публика. И тот не стал играть на бис.

— Кто тебя просил лезть? — выговаривал Блондин уже в машине. — А вдруг это провокация? Чего молчишь, поборник еврейской музыки? Тихий, тихий, а иногда будто бес в тебя вселяется!

— Ты знаешь про Бабий Яр? — робко спросил скрипач.