Трамвай ехал дальше, а карманы и кошельки граждан подвергались беспощадной ревизии. Ушлая молодежь, выдрессированная старшими товарищами, разделившись по бригадам, орудовала с огоньком. У них тоже было что-то вроде соцсоревнования. А уж день получки всегда урожайный! День повышенной добычи, как говорят шахтеры.

Двое таких ушлых, один в тельняге, другой в футболке спортивного общества «Буревестник», повисли на подножке вагона, но, прежде чем взяться за дело, Тельняга шепнул напарнику:

— Видел черномазого?

— Где он?

— Пробрался в вагон, сука!

— Что будем делать? Жора приказал доставить его живым или мертвым.

— Надо дать сигнал нашим, — предложил Тельняга.

— Дело говоришь, — согласился Буревестник. — Устроим облаву. Черномазый едет всегда до конечной. Мы погоним его в парк Лермонтова и приведем прямо к Жоре.

Так и сделали.

Тот, кого называли черномазым, вовсе не являлся представителем угнетенной расы. Просто он был кучеряв и смугл лицом, а также обладал коренастой фигурой борца и неизменно носил ковбойку болотного цвета и широкие брюки с солдатским ремнем.

Ему не дали перепрыгнуть в отходящий трамвай. Бригада из девяти человек медленно, но верно окружала самозванца, оставляя ему единственный путь к отступлению — главные ворота парка культуры. Была пятница, а значит, вход бесплатный. И народу почти никого. Правда, через час начнутся танцы. Черномазый со всех ног бросился к танцплощадке.

Этого и добивались ушлые. У фонтана их ждал Жора. У них сегодня тоже получка.

Бегущему подставили ногу, и он приземлился к стопам авторитета, исцарапав о гравий руки и лицо.

— Это тот самый? — поинтересовался Жора.

— Тот самый, — подтвердили ушлые.

Он был старшим среди них (лет под тридцать) и, конечно, более опытным (уже две отсидки), к тому же был хорошо известен в воровском мире. Одним словом, авторитет. Жора имел высокий рост, скуластое лицо, жесткий, стальной взгляд и волосы прямые, белые, лоснящиеся. Иногда его звали Жора Блондин, чтобы не путать с другими Жорами.

Самозванец поднялся, достал из кармана брюк носовой платок и приложил его к исцарапанной щеке.

Жоре не понравилось, что у парня такая выдержка. Обычно самозванцы ломались от одного его взгляда, лили горючие слезы, просили пощады.

— И откуда ты к нам, залетная птичка?

Черномазый не удостоил ответом, только поднял свои жгучие очи к небу, как бы говоря: «Птички-то, они на свободе», после чего харкнул прямо под ноги Блондину.

— Я его знаю, — отозвался один из ушлых. — Он из греческой общины.

— Из греков, значит? — усмехнулся Жора. — И куда? В варяги?

Он часто строил из себя пижона. Мог завернуть чего-нибудь, выпендриться. Ушлым это не очень нравилось. Они были парни простые, дети тех же пролетариев, которых грабили.

— Как звать-то тебя, грек?

Черномазый снова харкнул, хитро прищурил глаз и сказал:

— Я вообще-то на танцы…

— Не рановато? Ну-ка обыщите этого танцора! — приказал Блондин.

Ушлые обшарили грека. Тот не шелохнулся.

— Сто пятьдесят рублей новыми, — отчитался Буревестник, и выручка исчезла в кармане Жориных брюк.