Он вбежал в подъезд первого попавшегося дома и поднялся на верхний этаж. Достал из кармана пистолет. Вынул обойму. Не хватало двух патронов.

Опустился на ступеньки. Дурнота подступила к горлу. Прошиб пот. Первая мысль: «Он воспользовался моим пистолетом!» Мысль спасительная, но обманчивая. Обманывать себя можно долгие годы. Что же на самом деле произошло?

5

На самом деле был сон. Старый навязчивый, как «чижик-пыжик». Кто-то без конца тыкал одним пальцем в клавиши, хотя пианино в крошечной общежитской комнатенке вряд ли бы поместилось. Там едва размещалась кровать родителей и его раскладушка с трухлявым матрацем. На ней раньше спала сестра.

Во сне все было как обычно. Родители — на кровати, он — на раскладушке. Под подушкой, как водится, — боевой револьвер. Он закрывает глаза и слышит голос отца, немного сипловатый. «Он спит, — говорит отец, — значит, можно»… Тут же раздается смех. Они смеются над ним! Но почему? Наверно, одеяло сползло на пол и он лежит абсолютно голый? Как стыдно! Но самое страшное, он не узнает мамин голос. Над ним смеется не мама, а какая-то чужая тетка! Чужая тетка в их комнате, на маминой кровати! Ему кажется, он уже где-то слышал этот смех. Ну, конечно, так смеется нянечка в яслях, когда он делает фонтанчик. Она осторожно берет его на руки и несет подмываться. Какие у нее мягкие, нежные руки! Ради этих прикосновений он каждый раз и устраивает фонтанчик. Нянечка никогда не ругается.

Так, значит, она, его любимая нянечка, теперь в постели с отцом! Незнакомое чувство сдавило грудь. Из глаз покатились слезы. А они всё смеются и смеются над ним. И тогда он вспоминает о револьвере под подушкой.

Выстрелы раздаются один за другим. Четко, отрывисто. Много выстрелов. «Чи-жик-пы-жик-где-ты-был? На-Фон-тан-ке-вод-ку-пил». Смех прекращается.

Лицо отца становится суровым. Сейчас сорвется и накричит на него. Но вместо этого отец исчезает. Испаряется. Совсем. А рядом с отцом оказывается не нянечка, а мама. Она только смеялась нянечкиным голосом. Мама тоже исчезает. Что же он наделал! Один на раскладушке, с револьвером. А вверху горит оранжевый абажур.

Сон про то, как он убил папу с мамой, часто повторялся в детстве. В такие ночи Гена плакал, кричал, звал на помощь. Потом все забылось. И вот через столько лет под воздействием каких-то таблеток сон повторился. Он снова стрелял в отца и в ту, что лежала рядом. На этот раз у него был не игрушечный револьвер. И насмешница оказалась из плоти и крови.

Как же ему удалось добраться до пистолета? Ведь он держал оружие в кармане пальто, а не под подушкой.

Память выдавала только картинки, остановившиеся кадры из того времени, когда он пребывал под воздействием таблеток. Сейчас он отчетливо увидел теннисный корт и волейбольную площадку. Он смотрит сверху. Из окна. И они освещены прожекторами. Значит, вечер или ночь. Значит, он вставал, подходил к окну. Значит, мог взять пистолет.

А вот момент стрельбы напрочь забыт! Зато припоминается девушка на полу, на красном ковре. Или это кровь? Нет — ковер. Крови он не помнит. Как и в детском сне, ни капли крови. И сам не испачкался. Наваждение.

Девушка лежала на ковре в спальне, а он осторожно поднялся с постели и на цыпочках вышел в прихожую. Он думал, что она спит? Не хотел будить? Однако и в бессознательном состоянии сообразил, что надо бежать.

«Я буду ждать тебя возле художественных мастерских».

Кто это сказал? Господи, кто, кроме отца, мог ждать его возле художественных мастерских?! Сон, явь, таблетки, бред сумасшедшего — все смешалось. А секретарша мертва.

От ее дома до художественных мастерских — минут сорок на автобусе, да еще с пересадкой. Как же он мог в таком состоянии… Его, наверно, принимали за пьяницу, как та старуха. Народ у нас сердобольный, так что помогли добраться по нужному адресу.