— Поверьте, я не нуждаюсь в утешениях, — не знал, как от него избавиться, Гольдмах. Бывший милиционер вызывал у него неприязнь, брезгливость и даже тошноту. И он боялся, что Жигулин все это видит и специально мучает его своим присутствием. — Говорю же, видел ее второй раз в жизни. Она мне не родственница. Я даже знакомой ее не могу назвать. То ли сумасшедшая, то ли совсем отчаявшаяся… — В этот миг он вдруг припомнил рассказ маленькой Нади о том, как Таня с Полиной приходили к ней в театр. И что у Полины есть сын, странный мальчик, неразговорчивый и совсем не похожий на мать.

— А говорите, не нуждаетесь в утешениях! Глаза-то на мокром месте! — От бывшего милиционера трудно скрыть эмоции!

— Все-таки и моя вина тут есть, — промямлил Миша, будто на допросе у следователя.

— Вы ей отказали?

— Да.

— А чего она хотела?

— Чтобы я стал ее спонсором.

— Совсем обнаглел народ! Эти бабенки знают, чего хотят от жизни! А может, стоило клюнуть? — неожиданно ввернул он. Девка-то ничего себе! А вы, я вижу, обделены женским вниманием. И в наших банных «пирушках» ни разу не участвовали!

— У каждого свои пристрастия, — ответил Миша.

— Ну-ну, — хмыкнул в здоровенный кулак Жигулин. — Может, вы до мальчиков охочи? Так не стесняйтесь! Найдутся и мальчики! Пристрастия у всех разные — это верно.

— Вы меня неправильно поняли! — возмутился Г ольдмах. — Я — однолюб!

Он сам поразился сказанному. Женщин было слишком много в его жизни. Так, по крайней мере, считали друзья.

— Редкий случай, — оценил Андрей Лукич, — но излечим. А я уж подумал… — Он не договорил, наполнив кабинет оглушительным смехом. Гольдмах почувствовал, как за его спиной задрожал бронзовый Марс, бог войны. — Ладно, не буду вам больше докучать, — выдал недавно заученное слово бывший милиционер. — Девочка оказалась слишком впечатлительной. Но у нас не будет с этим проблем. Верно?

— Надеюсь.

Оставшись наедине, Михаил собрался с мыслями: «Почему она оказалась в мужском туалете? Я направил ее в подвал! Охранник утверждает, что она была безоружна. «ТТ» действительно трудно спрятать. И с какой стати ей стрелять в себя? Ей угрожали. Наверно, угрожали. Но зачем же так сразу? Можно было потянуть время, попробовать еще раз обработать меня. Ведь остался ребенок. Почему она не упомянула о нем, когда убеждала меня уехать и взять ее с собой? По-моему, сильный аргумент. Или это не ее ребенок? «Совсем не похож на мать». Какая разница? Что я копаюсь? Ведь ежу понятно, что это не самоубийство! Девчонку затащили в мужской туалет и кокнули! Кто затащил? Как он проник в клуб? Она сказала, что если не уговорит меня уехать за границу, то ее убьют. Она не смогла меня уговорить. Боже мой! — Он вдруг почувствовал себя человеком, оступившимся на краю пропасти. — Она вышла не в туалет. Она вышла, чтобы передать кому-то мое окончательное решение! И этот кто-то тут же избавился от нее! Этот кто-то член клуба. Он и сейчас, наверно, в зале. Сидит спокойно за карточным столом или потягивает коктейль. Почему он не убил меня, если я так кому-то мешаю? Почему такие церемонии? Рассказать обо всем Жигулину? Окуню? Их это должно заинтересовать. Они мне обеспечивают «крышу», черт возьми!»

Но вместо того чтобы спуститься в зал и разыскать своих могущественных покровителей, Гольдмах снял телефонную трубку.