— Вот ты и ответил на вопрос.

— Гм… В самом деле… — Виталик почесал затылок. — Загадочный фраер… Может, скинемся все-таки? — Он достал из кармана колоду карт.

«За кого он меня держит? — усмехнулся про себя Гена. — Чтобы я играл его крапленой колодой? А потом добровольно перешел к нему в рабство?»

— В другой раз, Виталик. Засиделся я у тебя.

— Заждалась любимая? — нервно дернул тот буденновским усом.

— А в чем дело? — Балуев всегда обескураживал собеседника этим вопросом, заданным с агрессивным оттенком в голосе.

— Да я ничего… — растерялся Шалун. — Вовчик скоро вернется?

— Скоро.

Он твердым шагом направился к выходу, будто не было литра водки на двоих. А вслед ему драматическим басом пел очередной бард:

«Если бы Виталик знал, что я почти год как отстранен от дел, с каким бы наслаждением он меня раздавил! И не вспомнил бы про ту войну! Я стал бы для него чем-то вроде таракана!»

К Светлане он прибыл за полночь. В спальне горел свет. Она спустилась вниз в ночной рубашке.

— Наконец-то, — встретила его улыбкой, как любящая жена. — Я уже начала переживать. Устал? Есть будешь?

— Спасибо, Светик, но в меня не полезет.

— Тогда, может, чай с медом? У меня настоящий, донниковый. От него крепче сон!

— Я и так упаду замертво!

Он принял горячий душ и прыгнул в постель.

— Не расскажешь, где был? — осторожно поинтересовалась Света.

— Завтра.

— Ты завтра никуда не поедешь?

— Поеду.

— Куда можно поехать в воскресенье? — удивилась она.

— На кладбище…

10

Кладбищенские ворота протяжно заскрипели. «Почему Поликарп их не смажет?» — подумал Гена.

Он медленно ступал по сырому гравию, которым была посыпана главная аллея. Впереди маячил домик Гробовщика. Одноэтажная хибара, убогая и тесная. Такие строили сразу после войны. Удивительно, как до сих пор не развалилась! Окна грязные, будто внутри идет ремонт, стены обшарпанные. Свет нигде не горит. Еще слишком рано. Небо едва просветлело.

Главная аллея образует дугу. По этой дуге мчались лошади с катафалком. И там, за поворотом, начинается старое кладбище, шведские надгробия.

Каркнула ворона. За ней другая. «Наверно, воображают себя петухами, — подумал Гена, — возвещают миру о восходе солнца. Кому это здесь надо?»

Старые надгробия, с полуразрушенными скульптурками святых, были покрыты синеватым снегом. Ему показалось, что на одном из них сидит человек с опущенной головой. Он узнал этого человека, но подходить к нему не захотел. И пока тот его не заметил, свернул с главной аллеи на ту, где покоились люди искусства.

И снова дуга. А может, не дуга, а круг? Круг первый, круг второй…

Могила известного актера, любимца публики. Он вспомнил, что так и не просмотрел ни одной кассеты, переписанной специально для него. Потоптался на месте. Провел пальцами по холодной, черномраморной плите, словно хотел приобщиться к миру покойника.

— Оставь его в покое, — услышал за спиной.

Метрах в десяти от могилы артиста за поминальным столиком сидел человек, в одном пуловере, с длинным шарфом на шее. Он закинул ногу на ногу и дымил сигаретой.

— Ты ведь ко мне пришел? — неуверенно спросил человек в шарфе. — Я давно тебя жду.

Гена сделал несколько шагов. Сел рядом, на ту же скамейку. Сразу почувствовал себя плохо.