– Никогда, господин, – взволнованно просипел Сверчок.

– Тогда опиши его мне.

– Что-что господин приказывает сделать?

– Расскажи, каков он из себя и во что одет. Чем больше расскажешь, тем лучше. Постарайся. Если справишься – будет тебе работа.

Сверчку казалось, что он видит причудливый сон. Разве ж бывает наяву, чтобы человек, обмирая от ужаса, словно со стороны слушал свой внезапно окрепший голос:

– Ростом Спрут изволит быть выше меня – аккурат головой вон до того сучка на дверном косяке. Волосы черные, длинные, аж до лопаток, головной повязкой или лентой не скреплены, чистые да ухоженные. Лоб высокий, брови темные, густые, через правую бровь маленький шрам, давний уже. Глаза зеленые. Ушей из-под волос не видать. Нос прямой, ровный, скулы высокие. Подбородок широкий и немножко вперед выдается. Бороды и усов нету. Зубы белые, ровные, выбитых не видать. Загар легкий, весенний, а сама-то кожа светлая – там, где у рубахи разошлись завязки. Рубаха...

– Стой. Ты что, так можешь – с головы до ног?.. До сапог?

– Да, господин. Сапоги коричневые, хорошей кожи, шиты сапожником Круде́ном с Двухколодезной улицы. Во всем Аршмире только он такие каблуки ставит.

– Ты по сапогам можешь определить, какой сапожник их шил?

В голосе Джанхашара звучало удивление. Сверчку очень хотелось кивнуть: мол, могу. Но честность взяла верх.

– Нет, господин мой. Узнаю только работу Крудена. Я мальчишкой у него зиму в слугах прожил. Надеялся, что в ученики возьмет.

– Почему не взял?

– Ему сосед своего сынишку пристроил в обучение. За плату. А меня выставили, потому что ученик, как водится, стал прислуживать по дому.

– Спрута ты подробно описал. А ведь наверняка не пялился на него долго...

– Да как можно? Если на господ таращиться, можно по уху схлопотать.

– Как же ты его так запомнил?

– Не знаю, – виновато вздохнул Сверчок. – Просто вижу, как стоит он у порога, рукой волосы поправляет...

Не объяснять же, что все слуги на постоялых дворах усваивают эту хитрость – без лишних взглядов рассмотреть постояльца и оценить, что он за человек: богач, раздающий прислуге монетки, или проходимец, который сопрет хозяйский подсвечник.

– Память, стало быть, хороша, – пригладил усы Джанхашар. – Язык недурно подвешен... Под судом был?

– Храни Безликие, ни разу!

– Молод ты для службы, но в остальном годишься в «лисы». Получишь перевязь стражника. – Джанхашар критически оглядел парня. – Не вздумай надевать ее на эти лохмотья, стражу позорить. Я выдам тебе немного денег в счет будущего жалованья. Сразу же купи одежду поприличнее.

Две серебряные монеты покатились по столу.

Сверчок с недоверчивым изумлением взглянул на Джанхашара: мол, все это мне?

Командир кивнул.

Покрытая цыпками рука юнца сцапала монеты. Сверчок замер, наслаждаясь их прохладной тяжестью. До сих пор он ни разу в жизни не прикасался к серебру.

А Джанхашар крикнул в приоткрытую дверь:

– Эй, Вишу́р!

Вошел старый слуга, поклонился господину.

– Нет ли кого-нибудь из «лисов»? – спросил Джанхашар.

Слуга почтительно ответил:

– А́лки только что пришел, господин мой.

– Пусть идет сюда.

Слуга вновь поклонился и вышел.

Чуть ли не сразу дверь снова отворилась, вошел молодой парень со светлыми, почти белыми волосами, тоже поклонился командиру:

– Прислан к моему господину от нашего десятника. Он велел сообщить про убийство на Каретной улице.