С полмили, сказал он. Мне в жизни не проплыть полмили, тем более в этом море. Вода была теплой, и держаться на плаву не составляло труда, а на мне не было ничего тяжелого и сковывающего, но как пловец я не достигала класса Спиро и вряд ли могла надеяться на его везение. Единственно, на что я могла отважиться, – это плыть прямиком к ближайшей земле, и если Годфри продолжит охоту, то непременно меня увидит.

Он повернул и теперь по широкой дуге возвращался обратно, все еще отрезая меня от берега. Вокруг пенились и опадали белые гребни волн. Я неслась ввысь на стеклянных холмах, вершины которых уходили к черному небу, а ночь кругом казалась сплошным водоворотом мокрых звезд. Пена залетала мне в глаза, в рот. Мое тело больше не было моим, оно стало каким-то незнакомым механизмом, холодным и плавучим. Я могла лишь держаться на поверхности, пытаясь двигаться в нужном направлении и позволяя морю нести меня.

Поднявшись на очередной гребень, я вдруг различила в воздухе явственный запах бензина и увидела свет всего в каких-то двухстах ярдах. Мотор работал на самом нижнем пределе и лишь слегка рокотал, яхта медленно кружила вокруг направленного вниз, в воду, луча. Мне даже показалось, что я вижу, как Годфри перегнулся за борт и что-то выудил – по всей вероятности, мою туфлю, оставшуюся на плаву из-за резиновой подошвы. Он мог принять это за доказательство того, что я утонула, хотя, с другой стороны, мог описывать вокруг этого места все более широкие круги, пока не наткнется на меня...

И тут невдалеке показался новый огонек, тусклее, чем «алистеровский», и расположенный выше над водой. Фонарь «Алистера» мгновенно погас. До меня донеслось постукивание чужого мотора, и новый свет приблизился. Прозвучал слабый оклик. То допотопное старое корыто из Кентромы приплыло взглянуть на странный луч.

Мотор «Алистера» взревел на полную мощь. Я слушала, как он постепенно удаляется, пока последний слабый отзвук мотора не потонул в шуме ветра.

Тогда я закричала.

У меня вышел лишь слабый, сдавленный звук, еле слышный вопль, унесенный ветром и затерявшийся среди криков чаек. Не знаю, быть может, лодка из Кентромы попыталась идти вслед «Алистеру», но я потеряла ее желтый огонек из виду задолго до того, как окончательно выбилась из сил, сдалась и сосредоточилась на том, чтобы плыть, а не просто держаться на воде.

Тогда-то я вдруг поняла, что море несет меня. Я была с подветренной стороны от гигантского изгиба Корфу, где Пантократор преграждает дорогу ветрам и защищает пролив. А огоньки Коулоуры остались далеко справа. Меня уносило на запад, причем гораздо быстрее, чем я могла бы плыть сама.

Это открытие подействовало, точно укол бензедрина. В голове у меня прояснилось. Ну конечно. Мы еще не добрались до того восточного потока, что утащил Спиро к албанскому побережью. И сегодня ветер дул с востока. Там, где находилась я, должно было пролегать сильное течение на юго-запад. Мэннинг ведь бросил тело Янни в проливе, а его прибило обратно к вилле Рота. Я, конечно, сомневалась, сумеет ли святой Спиридион доставить меня домой столь же аккуратно, но, по крайней мере, у меня появлялась надежда выжить, если я смогу продержаться на воде достаточно долго.

Так что я все плыла и молилась, и, хотя святой Спиридион смешивался в моих бессловесных мольбах с Посейдоном, Просперо и даже Максом, эти молитвы, несомненно, должны были рано или поздно попасть по назначению.

Двадцать минут в море, разыгравшемся не на шутку, всего лишь в сотне ярдов от скалистого берега, о который с ревом бились волны, – и я уже знала, что ничего не выйдет. То, что для Спиро было бы шансом на спасение, для меня не было никаким шансом вовсе. С подветренной стороны от утеса отходило от берега какое-то слабое течение, вероятно, всего лишь обратная волна от главного потока, принесшего меня сюда.