– Пока не знаю, – честно ответил Иван Федорович.

– Но она же не наложила на себя руки? – округлила глаза Феодора Силантьевна.

– Из трех версий: несчастный случай, самоубиение и убийство, версия самоубийства покуда самая реально доказуемая, – уныло проговорил Воловцов.

– Но это же уму непостижимо: облиться керосином и зажечься! – всплеснула руками тетушка. – Это же какие муки ей, бедняжке, пришлось претерпеть! Что, повеситься нельзя было на худой конец? – начала рассуждать сама с собой Феодора Силантьевна. – Мышиного яду в еду себе подсыпать или в питье, или вены порезать, как институтки от неразделенной любви часто практикуют? Что за выбор такой? – Она бессильно опустилась на табурет. – Нет, не верю… Скверного, конечно, характеру была покойница, но чтобы руки на себя наложить… Да еще та-а-ак…

– Я тоже не верю, – отозвался на тетушкину тираду Иван Федорович. – Однако следует признать, что подобного рода самоубийства встречаются. К примеру, в Москве в прошлом году один юноша из мещанского сословия, из-за несчастной любви, опять же, покончил жизнь самоубийством, наткнувшись на ножницы…

– Как это, «наткнувшись на ножницы»? – поначалу и не сообразила тетушка.

– А так: развел ножницы острыми концами кверху, зажал крепко и упал на них лицом, чтобы концы попали в глаза. Они и вошли через глаза в череп…

– Батюшки! – даже приоткрыла рот Феодора Силантьевна. – Экие страсти ты рассказываешь…

– А нынче по весне один пожилой человек в больших чинах и кавалер многих орденов в крайне нервическом расстройстве из-за дочери, сбежавшей из дома с каким-то коряком и уехавшей с ним на Камчатку, сбросился в своем доме с лестничной площадки второго этажа вниз головой на мраморный пол…

– И убился? – аж привстала с табурета тетушка.

– Нет, на первый раз он не убился, – ответил Иван Федорович. – Весь переломанный и окровавленный, он как-то умудрился снова забраться по ступеням на второй этаж, верно, ползком, и сызнова сбросился вниз головой на мраморный пол…

– И убился теперь? – пораженная представленною картиною, спросила Феодора Силантьевна.

– На сей раз убился. Череп его раскололся на куски, как грецкий орех, если по нему стукнуть молотком. А ведь в его кабинете в ящике письменного стола лежал заряженный револьвер. Вполне мог пустить себе пулю в висок. Или в рот. А то и в сердце. Без всяческих мучений…

До конца дня тетушка ходила под впечатлением услышанного от племянника и жалела его. «Это ж надо, какие дела Ване приходится расследовать, – рассуждала она сама про себя. – И как только у него нервы выдерживают с таким горем несусветным и напастями сталкиваться…»

Вечером, за ужином, Иван Федорович задал тетушке вопрос, который вдруг пришел ему в голову. Они уже пили чай после жаренной в масле картошки с мясом, когда он спросил:

– У покойной Кокошиной ведь сын есть, верно?

– Верно, – ответила Феодора Силантьевна. – В Петербурге служит.

– А он ей деньгами помогал, не знаешь?

– Не знаю, Ваня, – ответила тетушка. – Покойница-то, Марья Степановна, скрытная была женчина.

– И ты, конечно, не знаешь, были ли у нее какие сбережения или драгоценности?

– Нет, Вань, не ведаю того, – виновато посмотрела на племянника Феодора Силантьевна. – Да и не заводили мы с ней разговору о деньгах да драгоценностях, – добавила она.