– Сегодня ночью его убили – раскололи голову, словно орех.

Джей Адамс выпустила изо рта сигарету и посмотрела на комиссара затуманенным взглядом, Андрей с беспокойством пошевелился на месте, Аз Гохар же плотно сжал губы и кивнул:

– Без сомнения, его убил гул. – Он повернул голову к Джей: – Точно так же, как и вашего мужа, синьора. Я слышал ваши слова – вашего мужа убил один из них.

Он помедлил еще и сказал:

– Но продолжайте, комиссар. Узнаете вы кого‑нибудь из этих людей?

Гольди с трудом оторвал взгляд от лица старика и посмотрел на сжатые в своих пальцах листы. Это были обычные листы с черно‑белыми ксерокопиями фотографий, снятых с газет. Со снимков на него глядели люди, одетые в старинные пиджаки, некоторые из них были в шляпах с отвислыми полями, многие носили усы. Кое‑кто из людей был сфотографирован на фоне улиц, по которым ехали запряженные коляски, а место современных люминесцентных ламп занимали газовые фонари. На одной из фотографий его внимание привлекла деталь: на стене дома, на фоне которого был сфотографирован приземистый толстяк в котелке, висело прямоугольное полотно, на котором большие рукописные буквы возвещали: «Выборы городского совета самоуправления 1912 года».

Гольди перевел взгляд на Аз Гохара и спросил:

– Если не ошибаюсь, это снимки людей, живших в начале века?

Старик кивнул и невозмутимо произнес:

– Продолжайте, комиссар. Пусть вас не смущает вид этих людей.

Гольди перевернул еще один лист и еще. Никто из изображенных на снимках людей ему знаком не был…

Когда он просмотрел половину листов и взглянул на очередной снимок, то увидел фотографию, на которой были изображены три человека. Двое из них были ему хорошо знакомы по этикеткам на бутылках вина, производимого в Террено, – это были знаменитые братья Ганини, положившие начало производству одноименного вина, прославившего Террено в Ломбардии и Пьемонте. Между братьями стоял мужчина с большими усами. Гольди бросил на него взгляд и хотел уже было перевернуть лист, но что‑то заставило его задержать этот взгляд подольше. Он присмотрелся к фотографии внимательнее и вздрогнул – ему вдруг показалось, что лицо этого человека ему смутно знакомо. Он поднял лист и вгляделся в фотографию пристальнее. Без сомнения он никогда не видел этих усов. Но если бы не усы…

Внезапно он почувствовал, как ледяная пурга пронеслась по его внутренностям, и понял, кто перед ним. Но это же было абсолютно невозможно – человек, глядящий на него из глубины времени, не мог оказаться на этом снимке!

– О Господи! – прошептал Гольди.

Он перевел ошеломленный взгляд с фотографии на пристально глядящего на него Аз Гохара и судорожно сглотнул…

В начале двенадцатого Паола де Тарцини ощутила естественный позыв уменьшить вес тела. Поднявшись из‑за стола, за которым последние двадцать минут перебрасывалась ничего не значащими фразами с Лучией, вышла из читального зала и направилась в левое крыло библиотеки, где находилась уборная.

Проходя по длинному коридору, ведущему из правого конца здания в вестибюль, и дальше – по точно такому же коридору, прорезающему левое крыло Пафлаццо ди Алья, Паола и не заметила, что за минутой три раза взглянула на часы. Если бы она могла видеть себя в эти моменты со стороны, то ужаснулась бы поняв, что выглядит как человек, ненавидящий время! Впрочем, это соответствовало действительности: время, по ее ощущению, тянулось сейчас непозволительно медленно. Последний час растянулся в нечто кошмарное, напоминающее кусок расплавленного битума прилипшего к каблуку и не желающего от него отцепляться. Паоле казалось, что за последний час прошли как минимум три. Она листала журналы, болтала с Лучией, периодически подходила к стеллажам и по– правляла лежащие на них газеты, но всякий раз, взгляд ее останавливался на циферблате круглых часов, висящих на стене зала, маленькая стрелка на них располагалась между отметками в десять и одиннадцать часов утра… Паола знала причину столь странного поведения времени, но от этого ей не становилось легче.