Я, спотыкающийся о собственные ноги, чтобы добраться до ее постели. Вертя телефонную

трубку, пока мои пальцы, наконец, не набирают нужный номер.

Они заставили меня повторить цепочку событий, задавая вопросы в течении часа, прежде

чем я сообразил, что сижу в комнате допросов, и что я - подозреваемый.

До этого дня, когда Офицер Дэнни прижал меня к стене церкви, я не догадывался, что до сих

пор им остаюсь.

Я продолжаю прокручивать в уме то, как он упал. Так же, как и в тот раз, когда я был

ребенком, я упускаю нужный момент.

Моей руке не больно. Может быть, я ударил его не слишком сильно.

Уж точно я ударил его не достаточно сильно.

Часть своей ярости я приберег и для Стэна. Он стоял там и видел, как этот придурок толкнул

меня на заднее сидение полицейской машины.

По крайней мере, я тут один. Не слишком много преступлений происходит в этой дыре. Они

забрали мои ремень и галстук, как будто я являюсь угрозой для самого себя. Я подумываю о

том, чтобы начать считать кирпичи, но это звучит, как полное клише. Скоро я начну петь

«Никто не знает тех бед, что я видел». Вместо этого я ложусь на небольшую койку и вдыхаю

запах отбеливателя и дезинфицирующего средства или чем они там пользуются, чтобы

чистить это место.

Спустя час я начинаю гадать, позаботится ли Стэн о том, чтобы вытащить меня отсюда.

Я гадаю, хочу ли я этого. Отчасти я скорее соглашусь спать здесь, чем рядом с комнатой, где

моя мама... где она...

Внезапно у меня перехватывает горло и я издаю наиболее унизительные звуки. В конце

коридора за столом сидит полицейский, и я не думаю, что он может меня услышать, но, может быть, и может.

Я прижимаю пальцы к глазам, и они влажные. Не могу поверить, что пропустил ее похороны.

Это ужасно. Я ужасный сын.

Я дрожу. И не могу перестать плакать. Я тру глаза и хватаю ртом воздух.

Во время допроса меня постоянно спрашивали, знаю ли я кого - нибудь, кто мог бы затаить

на нее злобу. Как будто я мог это знать. Мы только что сюда переехали и мы с мамой не

очень - то похожи на преступников. Мы много лет ничего не слышали об отце, и как только

мы от него сбежали, мама, казалось, ни разу не волновалась о том, что он может отомстить

ей - не таким способом. Я никого здесь не знаю, и еще меньше тех, кто мог бы вломиться в

дом и затягивать веревку на ее шее до тех пор, пока ее глаза почти не выкатятся из орбит и

она не описается в собственной постели.

У меня тысяча воспоминаний о ее лице. Любое выражение, которое можно представить.

Но единственное, самое ужасное, постоянно встает на передний план.

Она никогда бы не позволила мне отсиживаться в тюремной камере, пока проходят ее

похороны.

Горькая ирония бъет меня по затылку, и я почти смеюсь. Однако это не помогает унять слезы.

Я снова тру глаза. Мне нужно подумать о чем - нибудь еще.

В конце коридора раздаются голоса. Кто - то разговаривает с дежурным полицейским. Они

говорят какое - то время, пока мне не становится скучно и я перестаю пытаться выделить

отдельные слова. Мои слезы высыхают. Теперь я собран.

Идея считать кирпичи с каждой минутой становится все лучше.

Ботинки скрипят по линолиуму и останавливаются напротив моей камеры.

Я поднимаю взгляд, затем сажусь. Я рад, что у меня было время собраться с собой.

-Привет, Стэн.

Я не могу понять его выражения лица, но оно явно не радостное. Но опять же, он только что

похоронил свою жену. Не то чтобы я ожидал, что он пройдет по коридору, насвистывая.

-Том. - Он держит руки в карманах и просто стоит так, смотря на меня.

Прошло несколько дней, с тех пор, как это произошло, но впервые я задумываюсь о том, думает ли Стэн так же, как и все, что это сделал я.