– Слово «подпись» я добавил от себя. Чтобы понятней было, – едва слышно проблеял весь сжавшийся на своем стуле Геркан. – На доске в самом конце послания было просто написано – Харон.

– Почему сразу не сообщили сотрудникам НКВД об обнаруженной надписи? – задал, наверное, самый правильный и прямо напрашивающийся на язык вопрос глава этой самой службы.

– А кто еще, по вашему мнению, кроме сотрудника НКВД, мог оставить данное послание? – ответил вопросом на вопрос Александр, который, естественно, и сочинил всё это сам, чтобы привлечь к себе внимание «вождя» и одновременно постараться вырваться из под постоянного надзора чекистов. Время шло, война приближалась, а ему не давали нормально работать! Ограничивали со всех сторон, с каких только было возможно! А ведь в его голове имелось столько знаний! Пусть даже несколько поверхностных. Но всё же, всё же! Сколь многих ошибок и потерь возможно было бы избежать, предоставь кто ему шанс действовать и заодно снабди какими никакими, но полномочиями! Потому и пошёл на столь отчаянный шаг, что ничего иного не придумал. Он ведь понятия не имел, что по результатам испытаний танков его вполне себе могла ждать столь желанная награда. А потому ориентировался на краткие знания о судьбе своих «артиллерийских сокамерников», которые и во время войны трудились в своем КБ, пребывая в статусе заключенных. К тому же, хуже его положение уже вряд ли могло стать, поскольку найти какие либо связи между ним и авиаконструкторами не представлялось возможным совершенно по причине их отсутствия. Насколько ему помнилось, он никогда не имел дел и даже случайно не встречался с указанными в письме персонами, зная об их взаимоотношениях лишь памятью о будущем. На чем и строился расчет сваливания всей вины на какого то мифического Харона. – Ключей от моего кабинета нет даже у меня. Они хранятся лишь у ваших подчиненных, – пожал плечами лупающий своими расширенными глазами арестант. – Я ведь и так являюсь заключенным. И отнюдь не горю желанием увеличивать свой срок из за чьих то подковёрных игр, да интриг – о чём в переданном мною послании ясно говорится. Указано там было передать сообщение товарищу Сталину, так я его и передал. Тем более, что даже я, частично потерявший память человек, прекрасно понял, о каком Чкалове идет речь! Он же само олицетворение красы и гордости всей нашей советской авиации! Как я мог об этом вовсе промолчать?

– А если бы вас не пригласили на танковое совещание? Тогда бы что? – на сей раз вопрос пришел со стороны хозяина кабинета.

– Тогда бы сообщил, конечно. Тому же товарищу Давыдову, что присматривает за нашими КБ, и сообщил бы. Как раз сегодня или завтра. Времени отреагировать, полагаю, хватило бы с лихвой. – Рисковал ли он в этот момент жизнью аж самого Чкалова? Скорее нет, чем да. Пусть его влияние на ход истории пустило волны изменений, кое что оставалось незыблемым. Включая даты испытаний новейшей крылатой машины, появление которой на свет было обусловлено созданием в Германии истребителя Ме 109. Уж на что, на что, а на это Геркан уж точно никакого влияния оказать не мог. Как не мог оказать влияния и на самого Чкалова, которого прежде знал лишь по газетным статьям. Да и о тех уже успел лишиться памяти.

А сам означенный именитый советский летчик уж точно вряд ли отказался бы от первого тестового полета, поскольку именно за такие испытания ему выплачивались максимальные денежные вознаграждения.