— Плохие новости, Себастиан. За меня придется продолжать Мэри Ллойд. Она в общем-то вполне подходит. Признаться, голос у нее получше моего, и она вполне миловидна.

— Хм, я боялся, что Хершаль даст именно такое заключение. Я хочу сам встретиться с ним.

— Да, он тоже хотел бы тебя видеть. Правда, я боюсь, что вряд ли можно что-либо изменить.

— Что ты имеешь в виду? Что значит «вряд ли можно что-либо изменить»?

— Голос пропал, мой милый. Пропал навсегда. Хершаль был слишком честен, чтобы обнадеживать понапрасну. Может, он вернется после небольшого отдыха, и т. д. и т. п., говорил он, а потом я посмотрела на него и рассмеялась — и тогда он устыдился и сник. Думаю, ему стало легче, когда он увидел, как я это восприняла.

— Но Джейн, дорогая Джейн...

— Не надо, не расстраивайся так, Себастиан. Пожалуйста, не надо. Будет намного легче, если ты не станешь расстраиваться. Это было с самого начала рискованное предприятие — мой голос никогда не был достаточно силен. Я рисковала — и до последнего времени выигрывала, — теперь я проиграла. Ну вот! Надо быть хорошим игроком и не позволять руке дрогнуть — так, кажется, говорят в Монте-Карло?

— Вернон знает?

— Да, он ужасно расстроен. Он любил мой голос. Он действительно страдает из-за этого.

— Но он не знает, что...

— Что если бы я подождала пару дней и не стала петь на премьере его оперы, все было бы в порядке? Нет, об этом он не знает. И если я для тебя хоть что-нибудь значу, Себастиан, то никогда не узнает.

— Я не могу давать таких обещаний. Я считаю, он должен знать.

— Нет. Потому что то, что я сделала, нечестно! Я сделала его обязанным себе без его ведома. Так не поступают. Это несправедливо. Если бы я пошла тогда к Вернону и передала то, что мне сказал доктор Хершаль, неужели ты думаешь, он позволил бы мне петь? Он бы насильно мне запретил. Было бы жестоко и низко пойти сейчас к Вернону и сказать: «Видишь, что я сделала ради тебя!», распуская нюни и черпая сочувствие и благодарность полной ложкой.

Себастиан молчал.

— Ну же, милый, соглашайся.

— Ладно, — сказал Себастиан. — Ты права. То, что ты сделала, было неэтично. Ты сделала это без ведома Вернона, и пока это должно оставаться в тайне. Но, Джейн, дорогая, зачем ты это сделала? Неужели музыка Вернона достойна этого?

— Она будет достойна — когда-нибудь.

— Поэтому ты сделала это?

Джейн покачала головой.

— Тогда я об этом не думала

Последовала пауза Себастиан спросил:

— И что ты будешь делать теперь, Джейн?

— Возможно, преподавать. Возможно, стану актрисой. Я не знаю. Если дела будут совсем плохи, буду все время стряпать.

Оба рассмеялись, но Джейн готова была заплакать.

Она посмотрела через стол на Себастиана, затем вдруг поднялась, подошла и села рядом с ним, положив голову ему на плечо. Он обвил ее руками.

— Себастиан... Если бы ты знал, Себастиан...

— Бедная моя Джейн.

— Я притворяюсь, будто я не против — но я против... я против... я любила петь. Я любила это, любила это, любила это... Эта божественная партия Сольвейг. Я никогда не спою ее больше.

— Я знаю. Почему ты так сглупила, Джейн?

— Не понимаю. Такой идиотизм.

— Если бы у тебя снова был выбор...

— Я все сделала бы точно так же...

Молчание. Джейн подняла голову и сказала:

— Помнишь, Себастиан, ты сказал как-то про мою силу воли? Про то, что ничто не собьет меня с пути? А я ответила, что меня легче сбить с пути, чем ты думаешь.