— Отлично. Кто у нас отец?

— В институте заведует кафедрой истории.

— Переночевать пустишь?

— О чем разговор, конечно!

У мрачного парадного подъезда пятиэтажного дома, освещенного единственным фонарным столбом, куда попутчики добрались глубоко за полночь, столпились угрюмые соседи и случайные зеваки.

— Что это за демонстрация? Как будто что-то случилось.

В подтверждение слов Василия во двор въехали одна за другой милицейский уазик и машина скорой помощи.

— Граждане, расходитесь! — первым из автомобиля вышел человек при погонах. — Всем спать пора, не мешайте работать!

— Случилось-то что? — спросил Василий у толпы зевак.

— Человека убили, — проникновенно, с придыханием прошептала женщина в пуховом платке, стоявшая у подъезда ближе других. — О, Господи, Вася, сразу не признала в темноте, проходите, вас пропустят, — пролепетала она, узнав в парне сына убитого.

— Скорая для матери? — успел спросить побледневший Василий.

— Да, упала без чувств, — был ответ милиционера.

Соловьев ловко протиснулся вместе с Василием в подъезд через ограждение и спины криминалистов и следователей, сразу заметив на полу под лестничным пролетом, лежащего в неестественной позе человека, и тут же вышел. Выражение лица погибшего застыло перед глазами, будто кинопленка на стоп-кадре: заострившийся подбородок, стеклянный взгляд и запекшаяся струя крови в уголке рта. Он отчетливо помнил такую же картину, пытаясь изо дня в день стереть из памяти то, что случилось в доме прокурора Ледогорова.

— Честное слово, не верю я в самоубийство! Кто-то, видимо, помог бедняге упасть с третьего этажа, — шептались за его спиной зеваки.

— Наверняка… Говорят, он курировал строительство нового корпуса института, мог поймать подрядчиков на каком-то шахер-махере…

— Не верю! Самоубийство, точно вам говорю.

— А я уверена, что это месть. Слышала, что он давеча, играючи, раскидал их в уличной драке. И один местный вор в законе проиграл его в карты, — все тише доносились обывательские версии убийства из уст сердобольных зевак. А Соловьев, сохраняя хладнокровие, спешил убраться восвояси, дабы не навлечь на себя лишних подозрений и проверку документов, в подлинности которых у него пока не было возможности убедиться. Саше еще предстояло научиться действовать взвешенно и разумно в сложных жизненных ситуациях, по крайней мере не шарахаться от каждого блюстителя порядка. Поначалу медленно, а потом все быстрее он уносил ноги из темного двора, из которого так и веяло трагедией, добежал до перекрестка, повернул направо и остановился около городского парка.

Мартовская ночь на изогнутой скамейке была не слишком теплой, если не сказать больше, и все же сил двигаться дальше не было.

— Молодой человек, ваши документы! — Саша проснулся от того, что кто-то дергает его за плечо, — что вы здесь делаете?

— Не понял…

— Документы!

Замерзшей рукой он извлек из нагрудного кармана кошелек, проверил, не украдено ли содержимое, ибо не помнил даже, как заснул, и протянул паспорт.

Милиционер сверил с фотографией его заспанную физиономию, пролистал страницы до прописки со словами:

— Что же Соловьев Александр из города Миасса ночует в парке?

— Автобус сломался, до вокзала не доехал. Вот и решил до утра подождать, — сдерживая волнение и растягивая в зевоте слова, соврал Соловьев. — Не подбросите? Моя милиция меня бережет? — нашелся новоявленный житель Миасса, памятуя о том, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.