— Деда, смотри, звезды на небе такие яркие… — Вера смотрела вверх.

— Узнала во мне деда, что ли. Я, как она пропала, седой весь стал и бородатый. Ничего, дочка, мы тебя вылечим, дай время.

Скрипучей студеной ночью Хоттабыч забрал от доброй старушки дочь, перевез на грузовике к сестре, где, по его мнению, искалеченную девушку никто искать не станет, и ранним утром разбудил Федорова с расспросами:

— Кто это сделал?

— Я же говорил, поквитался. Сын прокурора, теперь его фамилия Ледогоров. Он меня оклеветал, обвинил в нападении, посадили на 5 лет, но я вышел по условно-досрочному. Пока сидел, Вера у него жила, на цепи. Сам прокурор района вывез ее из больницы, подписку с врачей взял о неразглашении. Я долго искал по всей округе, они фамилию сменили, а когда нашел негодяя, убивать не хотел, так припугнуть, проучить. Но тот при падении стукнулся головой об металлический замок старого комода… Я — бежать. Только Веру к соседке успел отнести.

— Парень, слушай, как ксиву сделают, уноси ноги отсюда прочь, пока вновь не попал на нары. За матерью присмотрю. Не обижу. И вот еще что: мы с тобой квиты. Ты ничего не должен. Благодарность моя такая. Думал, умер давно, а ты меня к жизни вернул, смыслом наполнил, Верочку вылечить теперь осталось…

Три дня и три ночи Гришка сидел около постели Веры, кормил, укрывал, рассказывал о жизни в колонии. И только когда речь заходила про космические дали, больная напрягалась, сосредотачивалась, будто отчетливо понимала смысл. А может, Гришке просто казалось, ведь очень хотелось верить, что слух вернулся. Между тем Хоттабыч привез знакомого доктора, тот осмотрел девушку, покачал головой и не обнадежил:

— Надо определять в специальный интернат, где с ней будут работать доктора узкого профиля, обеспечат необходимый уход. Сами не справитесь, к сожаленью. Да и лекарств без рецептов вам не достать.

— И на том спасибо, доктор. Может, посоветуете, куда стоит обратиться?

— Я написал рекомендации, и лекарства выписал на первое время. Но еще раз повторяю, вам самим не справиться.

— Какой ваш прогноз?

— Не могу ничего добавить, гадание на кофейной гуще — не моя специальность. Упущено время, кроме того, похоже, что и после операции пациентке длительное время наносились душевные травмы. Любое прикосновение вызывает у нее негативную реакцию.

Тем же вечером Хоттабыч принес документы, вручил Гришке со словами:

— Все, что мог. Времени у тебя больше нет. Мать предупредил, она собрала вещички в дорогу. Денег дам на первое время, дальше сам, не маленький. Рано утром уйдешь. Про Веру не думай, позабочусь.

— Спасибо тебе, Хоттабыч, за все. И вам, тетка Лена. Хорошие вы люди. Напишу, как устроюсь.

На рассвете Гришка попрощался с Верой, крепко пожав руку, и та как будто ответила тем же, обнял Хоттабыча и тетку Лену, взял узелок, запахнул серое пальто, подаренное матушкой на день рождения, и вышел во двор. Добрался по сугробам до дороги, запрыгнул в кабину зеленого газика с самодельным стальным верхом вместо брезентового тента, остановленного по пути, и выдохнул. Некоторое время он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на живописной уральской облысевшей рыжей горе. По бокам красовались снежные шапки величественных сосен, пробуждающаяся от ночного сна природа радовала глаз и вселяла оптимизм на удачное разрешение навалившихся проблем.

— Слышь, малый, как звать-то тебя, не замерз? — крикнул белокурый водитель машины.

Он достал из-за пазухи пакет, раскрыл новенький паспорт и прочитал: Соловьев Александр Сергеевич, место рождения город Миасс Челябинской области, дата рождения 6 июня 1948 года. «Запомнил… Хоть не Пушкин, слава тебе, Господи», — подумал Федоров и даже близко не мог представить себе новую жизнь Саши Соловьева.