— С ней все хорошо?

— Нормально. Я присмотрю. Как ксиву сделаем, уйдешь.

— Сколько ждать?

— В три дня обернемся. Сторублевка с тебя.

Федоров покорно кивнул, даже не представляя, откуда за столь короткий срок он мог достать такие деньги, но виду не показал.

— Хоттабыч, а почему тебя так прозвали?

— Я ж на него похож, разве не так?

— Похож…

— Как дочка пропала, стал людям помогать. Вроде как заветные желания исполнять, вот и прозвали… Казалось, если кому подсоблю, так и мне помогут в моем горе, — дернул волосок из своей козлиной седой бородки Хоттабыч, чтобы самое сокровенное его желание исполнилось.

— Как же вы из Сибири на Урале оказались? — повторил вопрос Гришка.

— Жена, царство ей небесное, пить стала. Пришлось перебраться, — старик вздохнул тяжело. — Эх, кабы там остались, не было бы беды.

— Хоттабыч, а ты пропавшую дочь ищешь, или уже надежду потерял? — шепотом спросил парень, а тетка Лена услышала и на полуслове оборвала печальную песню.

— Ты зачем спросил? Может, знаешь, чего?

— Сам перевез ее в укромное место, но ненадолго. У бабули одной оставил, обещал забрать. Только вы кое-что знать должны: один человек покалечил Веру сильно. Не в себе она, лечить надобно, а мне с ней никак нельзя.

— Кто это сделал?

— Не волнуйтесь, кто сделал, того уже нет. Поквитался за нее. Поэтому и в бегах.

— Понятно теперь, почему из больницы дорогу домой не нашла. Говори, где спрятал, поеду.

— Я с вами.

— Без сопливых обойдемся. Есть кому помогать. Тебе надо сидеть тихо.

Тем же вечером Хоттабыч оставил свой странный наряд, облачившись в теплый кожух, раздобыл колхозный грузовик и отправился на поиски дома Ульяны Петровны за несколько десятков километров, усвоив главный ориентир в далеком районе — на небольшой горочке за высоким забором белый дом прокурора напротив. Предусмотрительно оставив машину перед главной улицей городка, незаметно подобрался к месту и постучал в дверь.

— Кто? — в окне появился блеклый свет от зажженной керосиновой лампы, и открылась фрамуга.

— Ульяна Петровна?

— Допустим. Что надо?

— От Гриши я, за Верой.

— Странно, нынче все нехристи, мало кто за верой приходит. Я сейчас.

В тесной, но чистой горнице царил запах лампады, керосиновой лампы и печеной картошки.

— Чаю с вареньем? Или ужинать? Как звать-то тебя?

— Хоттабычем… Э, Николаем. Спасибо, мне бы дочку увидеть?

— Николай Хоттабыч, странное имя… Дочку? — удивилась бойкая старушка.

— Да, два с лишним года искал. Да не там.

— Пойдем, мил человек. По всему видать, исстрадался.

В темной и теплой дальней каморке Ульяна Петровна посветила лампой у изголовья кровати, поправив Вере подушку. Девушка лежала с открытыми глазами и поднятыми руками, пытаясь обхватить воображаемый шар, при этом бормоча что-то неразборчивое себе под нос.

— Теперь спокойней стала, а сразу, когда Гришка принес на руках, нервничала сильно. Обидели, видать. Врачам показать надо бы, я уж не сумею. Она?

Хоттабыч упал на колени, плечи затряслись, он беззвучно заревел, пока истошный крик не вырвался наружу, и тут же, испугавшись, уткнулся в пуховое одеяло.

— Кто виноват в этом, Григорий расскажет. Шрам у нее на лбу большой, от того и соображает плохо.

— Спасибо тебе, Петровна, что не бросила, спрятала, — отревевшись, Хоттабыч взял за руку дочь, погладил и приложил к губам.