Тем временем Корнеева в служебном кабинете ожидал сюрприз: верный помощник инспектор Бусько разузнал, что сразу после задержания главного фигуранта уголовного дела двое грузчиков ликеро-водочного завода внезапно уволились по собственному желанию.

— В такие случайности я не верю. Съезди, Серега, поговори с ними.

— Есть! — инспектор взял под козырек и тут же удалился, поскольку и сам желал познакомиться с теми, кто устоял от искушения пробовать каждый рабочий день отменный сорокаградусный эликсир.

Впрочем, далее не было ничего сверхъестественного: по первому адресу Бусько в посиневшем вчерашнем грузчике ликеро-водочного завода узнал молчаливого заросшего субъекта из гаража Куприянова, родственника Нелли. По словам соседей, мужчина впал в запой, и разговаривать с ним нет смысла, ибо понимать с полузакрытыми глазами он мог только красноречивый язык жестов, точнее, лишь один определенный жест указательным пальцем, что означало одно: налить в стакан очередную порцию сорокаградусной влаги.

— Слаб человек! Так и до белочки допиться недолго, — инспектор Бусько, вздохнув, покачал головой.

— Белок не видела, а мыши, точнее крысы, у него водились. Не понимаю, столько лет не пил, а как устроился на этот ликеро-водочный завод, развязал. И как только таких алкашей без медицинских справок туда берут, — сетовала опрошенная ярко-рыжая соседка из квартиры на той же лестничной клетке.

По второму адресу инспектору не повезло еще больше: бывший работник ликеро-водочного завода, хоть и был трезвым и вменяемым, но упрямо держался версии, будто уволился не по собственному желанию, а по настойчивому требованию начальства из-за мелкой кражи пары бутылок водки. Соловьева близко не знал и не общался, поскольку тот прослыл человеком непьющим, а потому заносчивым и надменным.

Матушка Нелли Соловьевой, Наталья Андреевна, женщина властная и требовательная, на дачу к которой свалились как снег на голову дочь с любимыми внучками, была удивлена, но несказанно рада, однако, разузнав истинную причину визита, сильно расстроилась. Последние несколько лет, выйдя на пенсию, бывший главный редактор известного литературного журнала перебралась за город на постоянное место жительства, освободив трехкомнатную квартиру дочери с мужем и детьми, дабы не мешать их семейному счастью.

— Что намерена предпринять?

— Мам, не знаю.

— Надо помочь Саше, что тут думать! Он там один в камере супротив настоящих убийц и насильников! А питается чем, тюремной баландой? Вот я и говорю: передачу надо собрать. Ты на свидание ходила, ведь даже не спросила, как он там… И не принесла ничего путного.

— Не спросила. Не принесла. Мам, о чем ты? Какая передача, он врал все эти годы, он — тунеядец, вор, ты не понимаешь!

— Не понимаю! Все эти годы ты была довольна супругом, беспрекословно принимая многочисленные подарки, поездки на море. И тебя не особенно волновало, что и откуда. А теперь ты, словно соседки завистливые, вечно судачащие у подъезда, быстренько с осуждением записала его в преступники. Ты что — суд? А как же презумпция невиновности? На дворе не 1937 год! Какая же ты после этого мужнина жена? — взволнованная женщина распалилась до такой степени, что перед тем, как заварить чай, нечаянно ошпарилась кипятком.

— Мама, да, я — неудачливая журналистка. Но я — человек! Думаешь, приятно сознавать, что тебя столько лет обманывали? — не унималась Нелли, но на покрасневшую руку матери внимания не обратила.