На первом этаже Федорову вновь попалась на глаза вездесущая помощница по хозяйству, которая, увидев Веру на его руках, спросила:

— Куда ты ее тащишь?

— На двор, пусть подышит, раскричалась, теперь воздуха не хватает.

— Ааа… Ну пусть. А Ленчик-то где?

— Так в комнате, отдыхает, вы его не беспокойте, пусть поспит, перебрал малость.

— Эх, пьет, окаянный, — согласилась Клавдия и удалилась по своим делам.

На дворе, окутанном наступившей темнотой, Гришка с Верой на руках быстро пробрался к калитке, отворил без труда, на одном дыхании пересек улочку и вновь постучался к старушке в бревенчатый дом, что располагался аккурат напротив прокурорского.

— Бог мой, кто это?

— Простите, умоляю, помогите, Ульяна Петровна!

— Привязался на мою голову, чуяла неладное, зря показала дом этот злосчастный, — пробубнила она, но в дом пустила.

— Ульяна Петровна, это Вера, этот гад ее инвалидом сделал, а теперь на цепь посадил. Не могу я с ней, мне бежать надо, а Веру врачам показать некому. Вы спрячьте пока ее у себя, под самым носом искать не станут, а я что-нибудь придумаю.

— Что ж ты, милок, придумаешь, коли бежать надо?

— Не знаю… Но не мог я оставить ее на растерзание, — Гришка хотел было добавить подробности, но передумал.

— Ступай, милок, путь не близкий, ночь на дворе. Ты мне скажи только, есть у нее родные? Откуда она?

— Ой, не знаю. Училась в Златоусте, а сама из села Куваши. Простите, если что не так! Веру берегите!

Федоров встал на лыжи и помчался по слегка наезженной колее проселочной дороги, то и дело прячась в сугробах от редких светящихся фар машин. Усиливающийся мороз пробирался под одежду, ветер обжигал щеки, но более всего парня трясло от мысли, что он убил человека. Пусть не самого лучшего на земле, пусть по нему давно тюрьма плакала, но не он должен был решать, жить ему на этом свете или нет. Гришка сбился с пути, на развилке повернул не в ту сторону, руки-ноги озябли до невозможности, в такой трескучий холод остаться в сугробе означало верную погибель. Несколько минут он просидел неподвижно, не замечая то озноба, вдруг настигшего его тело, то нервной дрожи, то горячей испарины, от которой хотелось сбросить промерзлую куртку. Потом наугад пробежал в одну сторону, наткнувшись на высокий железобетонный столб с двумя указателями в противоположные стороны: Европу и Азию. Глотая слезы, окоченев с головы до пят, он вдруг заметил издалека мерцающие огни. «Отступать — бежать и наступать — бежать», — подумал Гришка и двинулся к обочине, подождал, когда грузовик подъедет ближе, тотчас догнал и запрыгнул в кузов. Прикрывшись оставленной кем-то телогрейкой на перевозимых матах, Федоров, оставшись незамеченным, уснул. Сколько времени прошло, он, открыв глаза, не знал, только, когда тормоза автомобиля заскрежетали, двигатель фыркнул несколько раз и затих, понял — конечная остановка. Спросонок парень не сразу понял, куда привез его водитель, но надо было немедленно прыгать, пока никто не заметил. Скрывшись за старой сосной, Гришка пробрался к длинному двухэтажному зданию со светлыми колонами и понял, где находится. От главного корпуса городской больницы Златоуста до Демидовки было рукой подать.

Светало. Матушка, аккуратно сложив на груди, разбухшие от постоянной мойки посуды руки, крепко спала, как спят изможденные тяжелой работой люди. Как всегда, на деревянном столе ждала любимого сына накрытая полотенцем давно остывшая картоха в мундире, рядом едва светила почерневшая керосиновая лампа, чуть скрипели под ногами половицы. Тишина и благодать, если бы не одно но…

Только теперь до Федорова стало доходить, что он натворил. «Чего ждать, неминуемой расплаты, ареста? Кто видел его? Ульяна Петровна… В ней можно быть уверенным, ничего не скажет.