– Неважно! Суть та, что без подсказки твоей матери отец никогда бы не узнал о хищениях господина Майера. А это, в свою очередь, означает, что твоя мать также имела отношение к шантажу. Насколько близкое – мы узнаем после того, как допросим ее и отца. После того, как проведем очные ставки.

Тимофей молчал.

Следователь выждал – наверное, у полицейских существовал какой-то регламентированный срок, в течение которого полагалось выжидать. Когда срок вышел, спросил:

– Ты ничего на это не скажешь?

– Вы не задавали мне вопросов. Если вас интересует моя оценка ваших действий, то, на мой взгляд, они выглядят логичными.

– «Логичными», – задумчиво повторил следователь. Постучал пальцами по столу. С непонятной надеждой предположил: – Возможно, ты просто не понимаешь, чем это обернется для тебя самого? Ты – несовершеннолетний. Твой отчим мертв. Отцу и матери будут предъявлены обвинения в шантаже. Других родственников в нашей стране у тебя, насколько понимаю, нет?

– Нет.

– В таком случае тебя передадут органам опеки. И с родными ты не увидишься как минимум до конца следствия. По самым оптимистичным прогнозам – увидишь их через месяц, а скорее всего, гораздо позже.

Тимофей молчал.

– Да живой ты или нет?! – не сдержался следователь. Хлопнул ладонью по столу. – Ты понимаешь, что тебе предстоит?

– Живой. Понимаю.

– Уф-ф. – Следователь тяжело оперся на локти. Пробормотал: – Сколько лет на этой работе; думал, меня уже ничем не удивить… – Заглянул Тимофею в глаза. – Ты ведь умный парень. Ты и без моих объяснений понимал, чем все это может обернуться для тебя. Верно?

– Верно.

– Но тем не менее пришел сюда…

– Послушайте. Чего вы от меня хотите? – не сдержался Тимофей.

Знакомое чувство подступающего припадка окутало его еще вчера, в ресторане. В момент, когда Беренс подтвердил догадку: Штефана шантажировал отец.

С тех пор прошло уже много часов. И для того, чтобы не сорваться в пропасть, такую близкую и манящую, требовалось невероятное усилие воли.

«Я докопаюсь до правды. Узнаю, что произошло» – только за это он и мог сейчас ухватиться. Только эти мысли, будто спасательный круг, держали на поверхности. Не позволяли погрузиться в безумие – которое, благодаря участливым вопросам следователя, подступало все ближе.

Зачем, для чего? Почему следователь – человек, который считает его убийцей! – задает эти вопросы? Как будто ждет, что Тимофей, проникшись ими, вскочит со стула, заберет доказательства, которые принес, – и убежит?

Как же ему не хватает Вероники. Она понимала людей.

Габриэла их тоже понимает, но – не так. Вероника стремилась сделать людей понятными ему. Габриэла – служит переводчиком, не более. Все, что ее по-настоящему интересует в жизни, – она сама.

Ей нравится бросать вызов учителям и одноклассникам, общаясь с мальчишкой, с которым никто другой не хочет общаться. А уж теперь, когда его считают замешанным в убийстве, – он не просто тот, с кем не хотят общаться. Он – настоящий изгой, сидящий под домашним арестом. А тут еще и расследование! Спасти Тимофея от ужасной участи может только помощь ее брата… Как-то так, видимо, рассуждает Габриэла. Но – лучше уж она, чем никто.

Сейчас присутствие Габриэлы могло бы ему помочь. При ней, возможно, следователь не стал бы задавать эти дурацкие участливые вопросы. Не стал бы ждать от него реакции – неизвестно какой. И брови этого немолодого дядьки не ползли бы все выше оттого, что реакции он либо не получает вовсе, либо получает – но совершенно не ту, которую ожидал.