– Он гей, – негромко сказала Макси, – а она уже много лет трахается со своим личным тренером.

– Как шаблонно! – шепнула я в ответ.

Макси рассмеялась, наклоняясь ближе.

Инженю, звезда второго по величине боевика прошлого лета, могла предложить мне экстази в дамской комнате («Мне вот предлагала», – сообщила Макси). Принцесса хип-хопа, которая, по официальной версии, не делает ни шагу без вооруженной Библией матери-баптистки, оказалась настоящей оторвой. Спит и с мальчиками, и с девочками, и с обоими одновременно, пока маман проводит религиозные бдения в Вирджинии.

Пятидесятилетний режиссер только что вышел из клиники Бетти Форд, ведущему актеру сорока с чем-то лет поставили диагноз «сексуальная зависимость» во время последнего пребывания на лечении в фонде Хазельден, а режиссер артхауса, о которой так много сплетничали, на самом деле не была лесбиянкой, хотя с огромным удовольствием подпитывала слухи.

– Гетерила какую еще поискать, – комментировала Макси с отвращением в голосе. – Кажется, она даже мужа где-то в Мичигане припрятала.

– Ужас! – шепотом воскликнула я.

Макси хихикнула, подхватывая меня под руку.

Лифт раскрылся, и два великолепных парня в белых шортах и белых рубашках распахнули высокие стеклянные двери, открыв бар, выглядевший так, словно он висел посреди ночного неба. Окна шли по всему периметру помещения. Внутри стояли десятки маленьких столиков, покрытых белыми скатертями на двоих и на четверых, с мерцающими свечами. По стенам струились тонкие занавески цвета слоновой кости, которые мягко ласкал ночной ветерок. Бар подсвечивался голубым неоном, а барменом была рослая женщина в темно-синем комбинезоне, разливающая мартини с великолепным и неподвижным, как резная африканская маска, лицом.

Макси последний раз сжала мою руку, прошептала:

– Я мигом, – и бросилась расцеловывать людей, которых я видела только в кино.

Я же прислонилась к колонне и постаралась не слишком пялиться.

Вот принцесса хип-хопа с тоненькими косичками, каскадом спускающимися почти до талии. Вот давно женатые суперзвезды, в которых весь мир видел преданную пару, и нелесбиянка-режиссер в накрахмаленной рубашке-смокинге с красным галстуком-бабочкой. Вокруг сновали десятки официантов и официанток. Все в белом: белые брюки, белые шорты, белые майки и безукоризненно чистые белые кроссовки. Все это делало бар похожим на самую шикарную больницу в мире. Правда, вместо уток здесь носили большие бокалы с мартини, а все люди поражали красотой. У меня руки чесались от желания взяться за ручку и блокнот. Мне было нечего делать в этом месте, среди всех этих людей, кроме как делать заметки для будущих статей, не лишенных сарказма. Сама по себе я в этом мире лишняя.

Я подошла к окнам, выходящим на освещенный бассейн, в котором никто не плавал. Там же располагался гавайский бар с типичной соломенной крышей и факелами, и толпились люди – как на подбор молодые, прекрасные, многие щеголяли пирсингом и татуировками – создавалось впечатление, что они собрались здесь для съемок музыкального клипа. А за всем этим – смог, рекламные щиты Кельвина Кляйна и сверкающие огни города.

И там, спиной к остальному пространству со стаканом в руке, уставившись в ночь, стоял… боже, неужели?! Да! Адриан Штадт. Я узнала его по форме плеч, по очертаниям фигуры. Господь свидетель, уж сколько я предавалась мечтаниям и страданиям над его фотографиями. Его волосы были коротко подстрижены, а над воротником виднелась светлая полоска кожи.

Адриан не был красив в классическом понимании брутального актера первого плана, и он не принадлежал к последнему поколению андрогинных смазливых мальчишек. Он больше походил на «соседского парня» – среднего роста, правильные черты лица, ничем не примечательные каштановые волосы и совершенно обычные карие глаза.